Интеллигенция и аристократия в чем разница
Об интеллигентах и аристократах — в чём их различие?
Публицист Дмитрий Ольшанский — о том, почему интеллигенция противоположна аристократии, и чем они отличаются от всех прочих.
«Что такое интеллигент и что такое аристократ — прямо противоположные между собой, — и чем они отличаются от всех прочих, то есть от „простого народа“ или от буржуа, как богатых, так и поскромнее, среднего класса.
Интеллигент — это не образование. Бывает человек эрудированный, даже интеллектуальный, но интеллигентности в нем нет, а бывает вполне себе простой интеллигент.
Это и не происхождение. Конечно, это закономерно, что какая семья — такой и ребенок, но и сами интеллигенты бывают выходцами из необычной среды, и дети их, напротив, иногда оказываются заурядными мажорами.
Естественно, это не профессия. Логично видеть интеллигента творческим человеком или научным работником, но это вовсе не всегда так.
Тем более, это не политические взгляды. Несомненно, три четверти интеллигентов — это либералы и борцы с разного рода „режимом“, но одна четверть (привет, друзья мои) — нет.
Еще народ у нас думает, что интеллигент — это этическая категория. Что это очень хороший человек, доктор Гааз. Увы, и это — наивное заблуждение.
Чтобы понять, кто это на самом деле, надо вспомнить, откуда они, интеллигенты, взялись.
Они — это прежние разночинцы (хоть и со значительным дворянским влиянием). А классические разночинцы позапрошлого века — это прежде всего семинаристы и поповские дети.
Ну, а кто такой священник, от которого они произошли? Разумеется, не в догматическом смысле, а — психологически, „антропологически“, если угодно.
Священник — это тот, для кого религия — вся его обычная жизнь.
Человек ходит в храм по праздникам, на крещения-отпевания-свадьбы, а если он благочестивый прихожанин — каждые выходные, а в отдельных случаях — еще чаще. Но все-таки в основном он занимается чем-то другим.
А священник в этом храме в некотором роде живет. Религия — это не то, что существует отдельно от него, сами его руки, губы, борода, ряса, его привычки и образ жизни — все уже рефлекторно приспособлено для совершения обряда или свидетельства о нем.
Священник — это „тело“ религии, но не в том богословском смысле, в каком причастие — это тело Христово, а — повседневное тело религии.
Отсюда и понятно, что такое его блудный сын — интеллигент.
Он — это повседневное тело культуры.
Тот, для кого культура — это физиология и быт, для кого литература — расческа, а история — щетка для ботинок, для кого мир „высоких“ ценностей и явлений неотделим от „низкого“ мира, глубоко погружен в него.
Интеллигент ест, спит, храпит и сморкается в культуру, он вытирается и подтирается культурой, он ходит по этой культуре, шлепая и шаркая, его может даже стошнить культурой.
Поэтому пролетарий и буржуа, для которых культура — это „далекое и святое“, а реальность их непосредственного, вещного и телесного бытия — это совсем другое, смотрят на интеллигента с неприятным удивлением. Он для них — странный человек.
Ну, а что же аристократ?
А у него — все ровно наоборот.
Истинный аристократ делает в жизни пять вещей. Он занимается спортом, воюет, рожает детей, организует повседневность имения и управляет государством.
Это — „простые“ вещи. Спорт и деторождение вообще-то доступны всем. Война, собственность и управление — тут посложнее, но и они — это не переводы с древнегреческого.
Но аристократ управляет государством так, что это его религиозная миссия.
Он рожает не детей, а — наследников титула из генеалогических книг.
Он воюет многими поколениями, и война для него — это абсолютный образ благородного человека, он еще младенец, а уже в полк записали.
Его имение, его повседневность — это царство иерархии и этикета.
И даже спорт в его исполнении (сюда же и охота) — это особый ритуал, а не развлечение, и на интеллигента — рыхлого, бледного, неуклюжего, неспособного к физическому действию — аристократ смотрит насмешливо.
Равно как и на старообразного бухгалерского буржуа: в сериале „Корона“ блестяще дана сцена приезда супругов Тэтчер в королевский замок, с их, Тэтчер, комическим непониманием того, как вести себя в аристократическом мире, когда Мэгги страдает и спотыкается в грязи в своей парадной обуви, — и, наоборот, леди Диана завоевывает симпатии принца Филиппа, когда невозмутимо ползает с ним по канавам, карауля дичь.
Иными словами, если интеллигент — это человек, для которого высокое — это низкое, то для аристократа низкое — это высокое.
Интеллигент своей жизнью превращает идеальное — в быт своих привычек и рефлексов, тогда как аристократ создает из элементарного и материального — иерархически выстроенный идеал.
У обывателя — и малограмотного, и благополучного-цивилизованного, и у совсем шикарного, — никакого превращения нет. Низкое для него внизу, а высокое наверху, как и положено.
Об интеллигентах и аристократах — в чем их различие?
Публицист Дмитрий Ольшанский — о том, почему интеллигенция противоположна аристократии, и чем они отличаются от всех прочих.
«Что такое интеллигент и что такое аристократ — прямо противоположные между собой, — и чем они отличаются от всех прочих, то есть от „простого народа“ или от буржуа, как богатых, так и поскромнее, среднего класса.
Интеллигент — это не образование. Бывает человек эрудированный, даже интеллектуальный, но интеллигентности в нем нет, а бывает вполне себе простой интеллигент.
Это и не происхождение. Конечно, это закономерно, что какая семья — такой и ребенок, но и сами интеллигенты бывают выходцами из необычной среды, и дети их, напротив, иногда оказываются заурядными мажорами.
Естественно, это не профессия. Логично видеть интеллигента творческим человеком или научным работником, но это вовсе не всегда так.
Тем более, это не политические взгляды. Несомненно, три четверти интеллигентов — это либералы и борцы с разного рода „режимом“, но одна четверть (привет, друзья мои) — нет.
Еще народ у нас думает, что интеллигент — это этическая категория. Что это очень хороший человек, доктор Гааз. Увы, и это — наивное заблуждение.
Чтобы понять, кто это на самом деле, надо вспомнить, откуда они, интеллигенты, взялись.
Они — это прежние разночинцы (хоть и со значительным дворянским влиянием). А классические разночинцы позапрошлого века — это прежде всего семинаристы и поповские дети.
Ну, а кто такой священник, от которого они произошли? Разумеется, не в догматическом смысле, а — психологически, „антропологически“, если угодно.
Священник — это тот, для кого религия — вся его обычная жизнь.
Человек ходит в храм по праздникам, на крещения-отпевания-свадьбы, а если он благочестивый прихожанин — каждые выходные, а в отдельных случаях — еще чаще. Но все-таки в основном он занимается чем-то другим.
А священник в этом храме в некотором роде живет. Религия — это не то, что существует отдельно от него, сами его руки, губы, борода, ряса, его привычки и образ жизни — все уже рефлекторно приспособлено для совершения обряда или свидетельства о нем.
Священник — это „тело“ религии, но не в том богословском смысле, в каком причастие — это тело Христово, а — повседневное тело религии.
Отсюда и понятно, что такое его блудный сын — интеллигент.
Он — это повседневное тело культуры.
Тот, для кого культура — это физиология и быт, для кого литература — расческа, а история — щетка для ботинок, для кого мир „высоких“ ценностей и явлений неотделим от „низкого“ мира, глубоко погружен в него.
Интеллигент ест, спит, храпит и сморкается в культуру, он вытирается и подтирается культурой, он ходит по этой культуре, шлепая и шаркая, его может даже стошнить культурой.
Поэтому пролетарий и буржуа, для которых культура — это „далекое и святое“, а реальность их непосредственного, вещного и телесного бытия — это совсем другое, смотрят на интеллигента с неприятным удивлением. Он для них — странный человек.
Ну, а что же аристократ?
А у него — все ровно наоборот.
Истинный аристократ делает в жизни пять вещей. Он занимается спортом, воюет, рожает детей, организует повседневность имения и управляет государством.
Это — „простые“ вещи. Спорт и деторождение вообще-то доступны всем. Война, собственность и управление — тут посложнее, но и они — это не переводы с древнегреческого.
Но аристократ управляет государством так, что это его религиозная миссия.
Он рожает не детей, а — наследников титула из генеалогических книг.
Он воюет многими поколениями, и война для него — это абсолютный образ благородного человека, он еще младенец, а уже в полк записали.
Его имение, его повседневность — это царство иерархии и этикета.
И даже спорт в его исполнении (сюда же и охота) — это особый ритуал, а не развлечение, и на интеллигента — рыхлого, бледного, неуклюжего, неспособного к физическому действию — аристократ смотрит насмешливо.
Равно как и на старообразного бухгалерского буржуа: в сериале „Корона“ блестяще дана сцена приезда супругов Тэтчер в королевский замок, с их, Тэтчер, комическим непониманием того, как вести себя в аристократическом мире, когда Мэгги страдает и спотыкается в грязи в своей парадной обуви, — и, наоборот, леди Диана завоевывает симпатии принца Филиппа, когда невозмутимо ползает с ним по канавам, карауля дичь.
Иными словами, если интеллигент — это человек, для которого высокое — это низкое, то для аристократа низкое — это высокое.
Интеллигент своей жизнью превращает идеальное — в быт своих привычек и рефлексов, тогда как аристократ создает из элементарного и материального — иерархически выстроенный идеал.
У обывателя — и малограмотного, и благополучного-цивилизованного, и у совсем шикарного, — никакого превращения нет. Низкое для него внизу, а высокое наверху, как и положено.
Интеллигенция и аристократия в чем разница
Войти
Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal
Об интеллигентах и аристократах — в чём их различие?
Публицист Дмитрий Ольшанский — о том, почему интеллигенция противоположна аристократии, и чем они отличаются от всех прочих.
«Что такое интеллигент и что такое аристократ — прямо противоположные между собой, — и чем они отличаются от всех прочих, то есть от „простого народа“ или от буржуа, как богатых, так и поскромнее, среднего класса.
Интеллигент — это не образование. Бывает человек эрудированный, даже интеллектуальный, но интеллигентности в нем нет, а бывает вполне себе простой интеллигент.
Это и не происхождение. Конечно, это закономерно, что какая семья — такой и ребенок, но и сами интеллигенты бывают выходцами из необычной среды, и дети их, напротив, иногда оказываются заурядными мажорами.
Естественно, это не профессия. Логично видеть интеллигента творческим человеком или научным работником, но это вовсе не всегда так.
Тем более, это не политические взгляды. Несомненно, три четверти интеллигентов — это либералы и борцы с разного рода „режимом“, но одна четверть (привет, друзья мои) — нет.
Еще народ у нас думает, что интеллигент — это этическая категория. Что это очень хороший человек, доктор Гааз. Увы, и это — наивное заблуждение.
Чтобы понять, кто это на самом деле, надо вспомнить, откуда они, интеллигенты, взялись.
Они — это прежние разночинцы (хоть и со значительным дворянским влиянием). А классические разночинцы позапрошлого века — это прежде всего семинаристы и поповские дети.
Ну, а кто такой священник, от которого они произошли? Разумеется, не в догматическом смысле, а — психологически, „антропологически“, если угодно.
Священник — это тот, для кого религия — вся его обычная жизнь.
Человек ходит в храм по праздникам, на крещения-отпевания-свадьбы, а если он благочестивый прихожанин — каждые выходные, а в отдельных случаях — еще чаще. Но все-таки в основном он занимается чем-то другим.
А священник в этом храме в некотором роде живет. Религия — это не то, что существует отдельно от него, сами его руки, губы, борода, ряса, его привычки и образ жизни — все уже рефлекторно приспособлено для совершения обряда или свидетельства о нем.
Священник — это „тело“ религии, но не в том богословском смысле, в каком причастие — это тело Христово, а — повседневное тело религии.
Отсюда и понятно, что такое его блудный сын — интеллигент.
Он — это повседневное тело культуры.
Тот, для кого культура — это физиология и быт, для кого литература — расческа, а история — щетка для ботинок, для кого мир „высоких“ ценностей и явлений неотделим от „низкого“ мира, глубоко погружен в него.
Интеллигент ест, спит, храпит и сморкается в культуру, он вытирается и подтирается культурой, он ходит по этой культуре, шлепая и шаркая, его может даже стошнить культурой.
Поэтому пролетарий и буржуа, для которых культура — это „далекое и святое“, а реальность их непосредственного, вещного и телесного бытия — это совсем другое, смотрят на интеллигента с неприятным удивлением. Он для них — странный человек.
Ну, а что же аристократ?
А у него — все ровно наоборот.
Истинный аристократ делает в жизни пять вещей. Он занимается спортом, воюет, рожает детей, организует повседневность имения и управляет государством.
Это — „простые“ вещи. Спорт и деторождение вообще-то доступны всем. Война, собственность и управление — тут посложнее, но и они — это не переводы с древнегреческого.
Но аристократ управляет государством так, что это его религиозная миссия.
Он рожает не детей, а — наследников титула из генеалогических книг.
Он воюет многими поколениями, и война для него — это абсолютный образ благородного человека, он еще младенец, а уже в полк записали.
Его имение, его повседневность — это царство иерархии и этикета.
И даже спорт в его исполнении (сюда же и охота) — это особый ритуал, а не развлечение, и на интеллигента — рыхлого, бледного, неуклюжего, неспособного к физическому действию — аристократ смотрит насмешливо.
Равно как и на старообразного бухгалерского буржуа: в сериале „Корона“ блестяще дана сцена приезда супругов Тэтчер в королевский замок, с их, Тэтчер, комическим непониманием того, как вести себя в аристократическом мире, когда Мэгги страдает и спотыкается в грязи в своей парадной обуви, — и, наоборот, леди Диана завоевывает симпатии принца Филиппа, когда невозмутимо ползает с ним по канавам, карауля дичь.
Иными словами, если интеллигент — это человек, для которого высокое — это низкое, то для аристократа низкое — это высокое.
Интеллигент своей жизнью превращает идеальное — в быт своих привычек и рефлексов, тогда как аристократ создает из элементарного и материального — иерархически выстроенный идеал.
У обывателя — и малограмотного, и благополучного-цивилизованного, и у совсем шикарного, — никакого превращения нет. Низкое для него внизу, а высокое наверху, как и положено.
Новое в блогах
Барон из пьесы «На дне» ни капельки не обаятелен, но он не уголовник, а просто слабый человек, неудачник. И вообще литературный персонаж.
Я вам приведу случай не из литературы, а из реальной жизни – на мой взгляд он отлично раскрывает природу истинного аристократизма.
Аристократизм часто путают с интеллигентностью, хотя качества эти во многом противоположны. Настоящий аристократизм – не учтивость и безупречные манеры, а повышенная выживаемость, умение не пропасть в любой ситуации, приспособиться к ней и вопреки всему снова вскарабкаться наверх. Это как бойцовские качества у бультерьера, закрепленные генетикой. Там где интеллигент сгинет (причем одним из первых), аристократ выживет. Но моя история – из разряда не трагедий, а скорей плутовских романов.
Гаэтан Лербон барон де Люссац был отпрыском одной из самых знатных и почтенных южнофранцузских фамилий. После смерти отца (тот и вовсе был маркиз) семейство разорилось, мальчик отбился от рук, очень рано попал в дурную компанию и уже в девятилетнем возрасте начал бродяжничать – одним словом, наш барон, подобно горьковскому, оказался на самом дне общества.
Оттуда, из самого подвала социальной пирамиды, он начинает медленно и настырно карабкаться по черной лестнице обратно, в бельэтаж.
Гаэтан «Барон» (уже не титул, а кликуха) вращается в самых мутных кругах парижского криминалитета. В ту пору, после первой мировой, «конкретные пацаны» активно осваивали Монмартр с его ночными кабаками, борделями и букмекерскими конторами. Приятные манеры, острый ум в сочетании с умением постоять за себя (однажды во время карточной ссоры Люссац пристрелил обидчика), а в особенности крепкие связи со средиземноморской мафией помогли «Барону» сделать быструю карьеру в классово чуждой среде. В двадцатые годы он уже владеет двумя ресторанами на пляс Пигаль, причем один из них, «Гран-дюк» являлся, как сказали бы теперь, эксклюзивным клубом для солидных господ, куда наведывались и видные политики.
О дальновидности де Люссаца свидетельствует то, что он рано завел доверительные отношения с секретной полицией – не в качестве стукача (это как раз было бы недальновидно и даже опасно), а в качестве «эксперта по безопасности». Во время пребывания в Париже важных иностранцев, в том числе августейших особ, «Барон», то есть уже опять просто барон, следил, чтобы с гостями, когда они посещают сомнительные заведения, не произошло никаких неприятностей.
Во время шумного скандала из-за смерти афериста Ставиского в 1934 году (дело знаменитое, не буду пересказывать) наш аристократ, до этого широко известный в узких кругах, вдруг стал знаменитостью. Его арестовали вместе с еще двумя боссами марсельского преступного мира.
Однако де Люссац просидел в тюрьме недолго и как-то отбоярился. Французский климат, правда, стал для него жарковат. Тут-то и пригодились титул, происхождение и дальновидность. Еще в 1928 году барон оказал некие деликатные услуги правящему дому Монако и незадолго до начала второй мировой переселился в Монте-Карло, где создал процветающую и совершенно легальную империю игровых автоматов. Умер он богачом, почтенным членом общества, и ныне де Люссацы считаются одним из первых семейств Лазурного Берега.
Интеллигенция и аристократия в чем разница
В свое время встретил любопытную статью, написанную дамой под ником Славянка Ольга и опубликованную в журнале Самиздат на:
http://zhurnal.lib.ru/s/slawjanka_o_p/aristocrtxt.shtml
Прилагаю сатью целиком:
Заметки об аристократизме
La noblesse oblige
(Благородное происхождение обязывает)
Сия французская пословица сложилась в трудные времена, ибо именно аристократы первыми вступались за страну. В России ныне тоже наступили нелегкие времена, так что впору вспомнить об аристократизме. Посему выскажу свою точку зрения, что же это за зверь такой.
Тут я попробую осветить основные отличия аристократизма от интеллигентности, ибо эти понятия часто путают. Раз уж я затронула в общем-то неприятную тему телесных наказаний, то начну с нее.
Нельзя сказать, что интеллигенты были противниками чести, но только они не придавали ей такого значения. Отличия состоят не в противопоставлении, а скорее в акцентах. И интеллигенты, и аристократы считали, что люди должны быть хорошо образованы и вежливы. Однако мотивировка была разной. Интеллигенты думали, что нужно с уважением относиться ко всем людям, а вежливость есть проявление этого уважения. Аристократы думали иначе. Они полагали, что уважение нужно заслужить, а тех, кто его не заслуживает, должно презирать. Богатство заслугой не считалось, оценки производились из соображений чести. А те требовали быть одинаково вежливыми с богатыми и бедными, сильными и слабыми. Тут уместно вспомнить стихи Марциала:
Cum uoco te dominum, noli tibi, Cinna, placere:
saepe etiam seruum sic resaluto tuum.
(Когда я тебя, Кина, зову «господином», то это не значит, что я хочу тебе нравиться, ибо я так же обращаюсь к твоему рабу, когда отвечаю на его приветствие).
Отношение к ценности человеческой жизни было тоже разным. У аристократов были дуэли, т.е. они ставили соображения чести выше жизни. Интеллигенты думают иначе, для них честь не играет такой роли.
В связи с этим предъявлялись разные требования. Интеллигенты рассуждали о несправедливости войн, но не требовали ни от мужчин, ни от женщин той самоотверженности, к которой взывает аристократизм. В первую мировую войну императрица Александра Федоровка стала сестрой милосердия и ухаживала за ранеными солдатами, т.е. она своими руками их подмывала и выносила за ними судно. Ее примеру последовали аристократки. А вот среди купчих и интеллигенток такого движения не было.
Посему думаю, что идеалом нашего общества должна быть не интеллигентность, а именно аристократизм. Вопрос в том, как его возродить. Полагаю, что первым шагом на этом пути должна быть школьная реформа, и школы должны быть переделаны с уклоном в гуманитарную сторону, дабы больше походить на царские гимназии, и, в частности, латынь должна преподаваться как один из основных предметов с начальных классов, по-настоящему. На мой взгляд, в детстве несравненно важнее выучить латынь, чем английский. Просто потому, что понятие о чести можно привить только в детстве, а программа царских гимназий этому способствовала.