летних сумерек истома у рояля на крыльце на квартире совнаркома вечеринка
Блоги журнала “Семь искусств”
Блоги журнала “Семь искусств” — наука, культура, словесность — всё, что интересно интеллигентному человеку
Свежие комментарии
Метки
Рубрики
Блог Виктора (Бруклайн)
Александр Межиров. Летних сумерек истома…
by Виктор (Бруклайн) • 17 августа 2018 • 7 комментариев
Летних сумерек истома
У рояля на крыле.
На квартире замнаркома
Вечеринка в полумгле.
Руки слабы, плечи узки,
Времени бесшумный гон,
И девятиклассниц блузки,
Пахнущие утюгом…
Пограничная эпоха,
Шаг от мира до войны.
На «отлично» и на «плохо»
Все экзамены сданы.
Замнаркома нету дома,
Нету дома, как всегда.
Слишком поздно для субботы,
Не вернулся он с работы,
Не вернется никогда.
Вечеринка молодая,
Времени бесшумный лет.
С временем не совпадая
Ляля Черная поет,
И цыганский тот анапест
Дышит в души горячо,
Окна звонкие крест-накрест
Не заклеены еще.
И опять над радиолой
К потолку наискосок
Поднимается веселый
Упоительный вальсок.
И под вальс веселой Вены
Шаг не замедляя свой,
Парами в передвоенный
Роковой сороковой.
Статья просматривалась 1 219 раз(а)
Post navigation
7 comments for “ Александр Межиров. Летних сумерек истома… ”
Начинать разговор об Александре Межирове легко, заканчивать такие разговоры-воспоминания труднее. Разные читатели-писатели-комментаторы и т.д. — разное пишут о Поэте.
Интересно (imho) прочитать воспоминания друга А.П. (и героя межировского стихотворения) Владимира Мощенко:
http://magazines.russ.ru/druzhba/2013/9/10m.html
В.М. Запекшаяся капелька слезы
«Гражданская, поэтическая позиция Межирова недвусмысленно изложена в стихах «Тбилиси. 1956. Март». Если Николай Заболоцкий (в ученическом следовании за которым его упрекали иные недоброжелатели) — в знаменитом «Казбеке» (1957) — как бы издали всматривается в того, «кто блистал и царил», кто в «дыхании молебнов и кадил» был и чужд, и враждебен («А он, в отдаленье от пашен, в надмирной своей вышине, был только бессмысленно страшен и людям опасен вдвойне»), то Межирову уже не нужны иносказания, и он разворачивает, пружиня каждую строку, ужасающую картину:
…И непонятен и бесцелен
Поток бушующий людской.
Шли дети тех, кто был расстрелян
Его бессмертною рукой.
Нам не забыть об этих войнах,
Нам не забыть его идей,
Его последних, бронебойных
Карательных очередей.
Он, ни о чем не сожалея,
Под крики «Сталину — ва’ша»
Бьет наповал из мавзолея,
Не содрогаясь, не дыша.
….Одним из самых горьких моих дней стал день прощания с прахом Межирова, привезенный в Москву из Америки дочерью Александра Петровича — Зоей.. Для большого поэта время прервалось и пространство продлилось…Когда мы бросили последнюю горсть земли в могилку неподалеку от входных ворот, разразился страшный ливень, небо стало аспидно-черным. Это произошло мгновенно. Мистика. Просто мистика.
Межиров ежедневен и ежечасен в русской словесности.
«Снова будут грозы, будет снег, снова будут слезы, будет смех всюду — от Десны и до Десны, вечно — от весны и до весны». Дай-то Бог, дай-то Бог…»
Чтобы знать о чём писал А.П.Межиров, нужно перечитывать его стихи; их много, более тысячи.
См. также: Межиров Александр Петрович — «Чтобы Помнили»
А когда снова начинались разговоры о поэзии, драгоценнее собеседника не было.
[Search domain chtoby-pomnili.net] chtoby-pomnili.net/page.php?id=246
***
«В поэзии не может быть прогресса»,
Так Александр Межиров сказал.
Прогресс — там, где решают интересы,
Поэзия — всё то, что испытал.
В любви похоже. Всполыхнёт и вскружит,
Но сравнивать большого смысла нет.
Любовь одна — не лучше и не хуже,
Всегда другая. В этом весь секрет.
***
У Межирова где-то прочитал.
В чём смысл существования поэта?
Догадывался, а теперь узнал —
Вопросы ставить, не давать ответов.
Всё остальное — только мастерство,
Оно всего на свете достигает,
И ничего не скажешь без него.
Но есть и то, чего оно не знает.
alex_vinokur: Sea—2014 (Default)
***
Не рассуждали о поэзии
Ни Межиров, ни Соколов.
Интеллигенты без профессии,
Недоброхоты лишних слов.
А те немногие, что сказаны
И не обласканы страной,
Одной судьбиною повязаны
С эпохой, миром и со мной.
Александр Межиров
Летних сумерек истома
У рояля на крыле.
На квартире замнаркома
Вечеринка в полумгле.
Руки слабы, плечи узки,
Времени бесшумный гон,
И девятиклассниц блузки,
Пахнущие утюгом…
Пограничная эпоха,
Шаг от мира до войны.
На «отлично» и на «плохо»
Все экзамены сданы.
Замнаркома нету дома,
Нету дома, как всегда.
Слишком поздно для субботы,
Не вернулся он с работы,
Не вернется никогда.
Вечеринка молодая,
Времени бесшумный лет.
С временем не совпадая
Ляля Черная поет,
И цыганский тот анапест
Дышит в души горячо,
Окна звонкие крест-накрест
Не заклеены еще.
И опять над радиолой
К потолку наискосок
Поднимается веселый
Упоительный вальсок.
И под вальс веселой Вены
Шаг не замедляя свой,
Парами в передвоенный
Роковой сороковой.
https://www.youtube.com/watch?v=pgO-Xq-HORU
Я пришел к вам со стихами… Вечер Вениамина Смехова на сцене Театрального зала Московского международного Дома музыки. Культура, 2011.
Добавить комментарий Отменить ответ
Для отправки комментария вам необходимо авторизоваться.
Летних сумерек истома у рояля на крыльце на квартире совнаркома вечеринка
Пыль над Питером стояла,
Будто город дворник мел.
От Финляндского вокзала
Дачный поезд отошел.
Закоулочки невзрачные,
Крик торговцев городских
И цветные платья дачные
Петербургских щеголих.
Но сильнее веет хвойною
Крепкой свежестью в окно.
С косогора сосны стройные
Смотрят вниз на полотно.
Вот и Пáрголово. Здание
Неприметное на взгляд.
Таратайки в ожидании
Чинно выстроились в ряд.
Не извозчик с тощей клячею
Ждет у станции господ.
Тот, кто сам владеет дачею,
Возит с поезда народ.
Кто не знает седовласого
Старика-богатыря!
Только дачи нет у Стасова,
Откровенно говоря.
Сосновый двухэтажный дом.
Стеклянная терраса.
Здесь наверху, перед окном,
Сидит и пишет Стасов.
Дождь барабанит в тишине
По зелени садовой.
А он племянницам и мне
Читает вслух Толстого.
Или в гостиной, усадив
Кого-нибудь за ноты,
Знакомый слушает мотив
Из “Арагонской хоты”.
Во дни рождений, именин
На стасовском рояле
Когда-то Римский, Бородин
И Мусоргский играли.
Тревожил грузный Глазунов
Всю ширь клавиатуры,
И петь весь вечер был готов
Под шум деревьев и кустов
Шаляпин белокурый.
Сосновый двухэтажный дом,
Что выстроил Безруков,
В иные дни вмещал с трудом
Такую бурю звуков.
Вечерний свежий шум берез
Был слышен в перерывах,
Да раздавался скрип колес
Пролеток говорливых.
Сидела публика кружком,
А у рояля Стасов
Стоял, узорным кушаком
Рубаху подпоясав.
Смотрел он из-под крупных век,
Восторжен и неистов.
Он прожил долгий, бурный век.
Родился этот человек
В эпоху декабристов.
Он никогда не отступал
В неравном поединке.
Он за “Руслана” воевал
С гонителями Глинки.
Могучей кучки атаман,
Всегда готовый к спорам,
С врагом он бился, как Руслан
С коварным Черномором.
Он был рожден на белый свет,
Когда войны великой след
Был свеж в душе народа:
Прошло всего двенадцать лет
С двенадцатого года.
При этой жизни в даль и глушь
Был сослан цвет России.
При ней страницы “Мертвых душ”
Печатались впервые.
Публичная библиотека.
Щитами огорожен стол
Перед окном. Почти полвека
Владимир Стасов здесь провел.
Осанистый, в сюртук одетый,
Сидит он за столом своим.
Стеной петровские портреты
Стоят на страже перед ним.
Вот бюст Петра. Вот вся фигура.
Внизу латинские слова
О том, что тиснута гравюра
В такой-то год от рождества.
Вот на коне перед сенатом
Застыл он, обращен к Неве,
В плаще широком и крылатом,
С венком на гордой голове.
Спокоен лик его недвижный,
Но столько в нем таится сил,
Что этот зал палаты книжной
Он в бранный лагерь превратил.
Недаром меж бессчетных полок,
Похожих на рельефы гор,
Поэт, историк, археолог
Ведут ожесточенный спор.
И, убеленный сединами,
Хранитель этих тысяч книг
Воюет, боевое знамя
Не опуская ни на миг.
Сейчас он прочитал газету
И так на критика сердит,
Что всем пришедшим по секрету
Об этом громко говорит.
Тут и художник с целой шапкой
Задорно вьющихся волос,
И композитор с толстой папкой:
Сюда он оперу принес.
И Стасов, бодрый и веселый,
Как зимний день седоволос,
В старинной шубе длиннополой
Выходит в сумрак, на мороз.
Пешком доходит до Фонтанки
И, поглядев на лед реки,
Садится, не торгуясь, в санки
И долго едет на Пески.
Скользят по Невскому полозья.
В домах зажегся робкий свет.
И лихо пляшут на морозе
Мальчишки с кипами газет.
Бежит седая лошаденка,
Бросая снег из-под копыт.
А замороженная конка
На перекрестке ей грозит.
Но слышен бас: “Правей, разиня!”
И два могучих рысака
В блестящей сбруе, в сетке синей
Взметают снега облака.
Просторы Невского покинув,
Он едет улицей немой,
Где двери редких магазинов
Скрежещут яростно зимой.
Но вот подъезд большого дома.
Выходит из саней седок,
Идет по лестнице знакомой
И сильно дергает звонок.
Проехавшись по первопутку,
Он стал румяней и бодрей
И, как всегда, встречает шуткой
Своих домашних у дверей.
За много месяцев до смерти
Прослушав реквием в концерте,
Он мне сказал, что умирать
Он не согласен. Так ребенок
На близких сердится спросонок,
Когда ему отец и мать
Напомнят, что пора в кровать.
Хотел он жить и слушать Баха,
И Глинку, и Бородина
И ставить в тот же ряд без страха
Неведомые имена.
Полвека нет его на свете,
Но он такой прорезал путь,
Что, вспомнив прошлое столетье,
Нельзя его не помянуть.
Впервые в журнале “Новый мир”, 1954, № 12, вместе со стихотворениями: “Начало века”, “Молодой Горький”, “Шаляпин”, “Ялта”, в цикле “Из книги “Начало века”, под общим заголовком “Времена и люди”.
Стасов переписывался с Маршаком на протяжении всего их знакомства с 1902 по 1906 год, поддерживая в трудные минуты, помогая советами начинающему поэту.
В 1962 году Маршак писал Е.П. Пешковой о письмах Стасова к нему: “Прямо удивительно, что он писал такие серьезные письма мальчику” (т. 8 наст. изд.).
В стихах, а позже в автобиографической повести “В начале жизни” (т. 6 наст. изд.) Маршак с благодарностью вспоминал “богатыря” русского искусства и литературы.
Текст стихотворения при перепечатках почти не изменялся.
Открываем страничку Александра Межирова. Его стихи, кстати, уже звучали на наших страницах:
Владыки и жрецы глядят за окоем,
Неведомую даль испытывая взглядом.
Неинтересно им смотреть на то, что рядом,
Когда они стоят на берегу твоем.
А я, ничтожный раб, наедине с тобой,
Неведомую даль рукою заслоня,
Восторженно гляжу на линию прибоя,
И, словно горизонт, она влечет меня.
Жизнь ушла, отлетела,
Поневоле спеша,
На лицо и на тело
Проступает душа.
Так что слишком и очень
Не сходите с ума,
Если кончилась осень
И настала зима.
Елена Катаева откликнулась на новую рубрику присланными стихами:
Дитя прекрасно. Ясно это?
Оно совсем не то, что мы.
Все мы из света и из тьмы,
Дитя из одного лишь света.
Она же прислала фотографию, где Александр Петрович Межиров вместе с Арсением Александровичем Тарковским
Летних сумерек истома
У рояля на крыле.
На квартире замнаркома
Вечеринка в полумгле.
Руки слабы, плечи узки,
Времени бесшумный гон,
И девятиклассниц блузки,
Пахнущие утюгом.
Пограничная эпоха,
Шаг от мира до войны.
На “отлично” и на “плохо”
Все экзамены сданы.
Замнаркома нету дома,
Нету дома, как всегда.
Слишком поздно для субботы,
Не вернулся он с работы,
Не вернется никогда.
Вечеринка молодая,
Времени бесшумный лет.
С временем не совпадая
Ляля Черная поет,
И цыганский тот анапест
Дышит в души горячо,
Окна звонкие крест-накрест
Не заклеены еще.
И опять над радиолой
К потолку наискосок
Поднимается веселый
Упоительный вальсок.
И под вальс веселой Вены
Шаг не замедляя свой,
Парами в передвоенный
Роковой сороковой.
Автор: Администратор
Дата публикации: 08.11.2014
Отклики ( 393 )
Катаева Елена
Когда идёт такой снег, неизменно приходят на память строки Александра Межирова:
«Тишайший снегопад — Дверьми обидно хлопать.
Посередине дня
В столице как в селе.
Тишайший снегопад,
Закутавшийся в хлопья,
В обувке пуховой
Проходит по земле.
Он формами дворов
На кубы перерезан,
Он конусами встал
На площадных кругах,
Он тучами рождён,
Он окружён железом,-
И всё-таки он кот
В пуховых сапогах.
Штандарты на древк’ах
Как паруса при штиле.
Тишайший снегопад
Посередине дня.
И я, противник од,
Пишу в высоком штиле,
И тает первый снег
На сердце у меня.»
Строим, строим города
Сказочного роста.
А бывал ли ты когда
Человеком — просто?
Всё долбим, долбим, долбим,
Сваи забиваем.
А бывал ли ты любим
И незабываем?
Жизнь ушла, отлетела,
Поневоле спеша,
На лицо и на тело
Проступает душа.
Огорчаться не надо,-
Всяк получит своё;
Старость — это награда
Или кара за всё.
Так что слишком и очень
Не сходите с ума,
Если кончилась осень
И настала зима.
Smile
По лестнице, которую однажды
Нарисовала ты, взойдет не каждый
На галерею длинную. Взойду
Как раз перед зимой, на холоду,
На галерею, по твоим ступеням,
Которые однажды на листе
Ты написала вечером осенним
Как раз перед зимой ступени те
Гуашью смуглой и крутым зигзагом.
По лестнице почти что винтовой,
По легкой, поднимусь тяжелым шагом
На галерею, в дом открытый твой.
Меня с ума твоя зима сводила
И смуглая гуашь, ступеней взмах
На галерею, и слепая сила
В потемках зимних и вполупотьмах.
Пишу о смерти. Не моя вина,
Что пред глазами то круги, то тени,
Что жизнь меня учила этой теме,
Как Францию Столетняя война.
Что на мои вопросы нет ответов,
И нету друга. Только звук пустой.
И дорог из шекспировских сонетов
Один лишь только 66-й.
Может родина сына обидеть,
Или даже камнями побить,
Можно родину возненавидеть.
Невозможно её разлюбить.
Ты прожил жизнь… Там прожил, где тебя
Всегда любили, ненавидя люто,
И люто ненавидели, любя, –
Так надо было небу. Не кому-то.
Ты избран был не кем-то. Избран Им,
Служить Ему – и только, – и за это
Был ненавидим всеми и любим
По воле Неба и Его Завета
Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять отклики.
Или Вы можете пополнить номер счета Яндекс-деньги 410011998253061 в любых отделениях “Евросеть” и “Связной” (без комиссии), или в любом терминале оплаты платежей.
Летних сумерек истома у рояля на крыльце на квартире совнаркома вечеринка
СКРИПАЧ
Из цикла «Гримасы Запада»
Музыка Бориса Прозоровского
Слова Бориса Ковынева
1. В каждом сердце есть стремленье выше,
В каждом горле недоплакан плач.
На эстраду ресторана вышел
Нищетой обглоданный скрипач.
И когда он, медленный и жуткий,
Повернул тяжелые глаза,
На полслове оборвались шутки
И на миг охрипли голоса.
И скрипач, раскачиваясь гибко
И плечом подчеркивая звук,
Заиграл — и вырывалась скрипка
Из его оцепенелых рук.
2. Этих струн мучительные нити
Жуткую окутывали ночь.
Мне глаза кричали: «Помогите!»
Только я ничем не мог помочь —
Оттого, что страстный и могучий
За столами ширился разгул,
Оттого, что в озере созвучий
Я и сам по горло потонул.
Только жить без боли не могу я,
Покорись тем звукам и не плачь.
Пусть тебя до боли, торжествуя,
До рассвета мучает скрипач.
И скрипач, раскачиваясь гибко
И плечом подчеркивая звук,
Все играл — и вырывалась скрипка
Из его оцепенелых рук.
В каждом сердце есть стремленье выше,
В каждом горле недоплакан плач!
Борис Прозоровский. Плачет рояль. Романсы для голоса и фортепиано. Редактор-составитель С.Л. Гринберг. Издательство «Композитор • Санкт-Петербург», б.г.
Летних сумерек истома у рояля на крыльце на квартире совнаркома вечеринка
И под аркой на Галерной.
А. Ахматова
В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в нем.
О. Мандельштам
То был последний год.
М. Лозинский
Петербург 1913 года. Лирическое отступление: последнее воспоминание о Царском Селе. Ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя, бормочет:
Были святки кострами согреты,
И валились с мостов кареты,
И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
По Неве иль против теченья, —
Только прочь от своих могил.
На Галерной чернела арка,
В Летнем тонко пела флюгарка,
И серебряный месяц ярко
Над серебряным веком стыл.
Оттого, что по всем дорогам,
Оттого, что ко всем порогам
Приближалась медленно тень,
Втеер рвал со стены афиши,
Дым плясал вприсядку на крыше
И кладбищем пахла сирень.
И царицей Авдотьей заклятый,
Достоевский и бесноватый,
Город в свой уходил туман.
И выглядывал вновь из мрака
Старый питерщик и гуляка,
Как пред казнью бил барабан.
И всегда в темноте морозной,
Предвоенной, блудной и грозной,
Жил какой-то будущий гул,
Но тогда он был слышен глуше,
Он почти не тревожил души
И в сугробах невских тонул.
Словно в зеркале страшной ночи
И беснуется и не хочет
Узнавать себя человек,
А по набережной легендарной
Приближался не календарный —
Настоящий Двадцатый Век.
Глава четвертая и последняя
Любовь прошла и стали ясны
И близки смертные черты.
Вс. К.
Угол Марсова поля. Дом, построенный в начале XIX века братьями Адамини. В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942 году. Горит высокий костер. Слышны удары колокольного звона от Спаса на Крови. На поле за метелью призрак дворцового бала. В промежутке между этими звуками говорит сама Тишина:
Кто застыл у померкших окон,
На чьем сердце «палевый локон»,
У кого пред глазами тьма? —
«Помогите, еще не поздно!
Никогда ты такой морозной
И чужою, ночь, не была!»
Ветер, полный балтийской соли,
Бал метелей на Марсовом поле
И невидимых звон копыт.
И безмерная в том тревога,
Кому жить осталось немного,
Кто лишь смерти просит у бога
И кто будет навек забыт.
Он за полночь под окнами бродит,
На него беспощадно наводит
Тусклый луч угловой фонарь, —
И дождался он. Стройная маска
На обратном «Пути из Дамаска»
Возвратилась домой. не одна!
Кто-то с ней «б е з л и ц а и н а з в а н ь я».
Недвусмысленное расставанье
Сквозь косое пламя костра
Он увидел — рухнули зданья.
И в ответ обрывок рыданья:
«Ты — Голубка, солнце, сестра! —
Я оставлю тебя живою,
Но ты будешь м о е й вдовою,
А теперь.
Прощаться пора!»
На площадке пахнет духами,
И драгунский корнет со стихами
И с бессмысленной смертью в груди
Позвонит, если смелости хватит.
Он мгновенье последнее тратит,
Чтобы славить тебя.
Гляди:
Не в проклятых Мазурских болотах,
Не на синих Карпатских высотах.
Он — на твой порог!
Поперек.
Да простит тебя Бог!
(Сколько гибелей шло к поэту,
Глупый мальчик: он выбрал эту, —
Первых он не стерпел обид,
Он не знал, на каком пороге
Он стоит и какой дороги
Перед ним откроется вид. )
Это я — твоя старая совесть
Разыскала сожженную повесть
И на край подоконника
В доме покойника
Положила —
и на цыпочках ушла.
Все в порядке: лежит поэма
И, как свойственно ей, молчит.
Ну, а вдруг как вырвется тема,
Кулаком в окно застучит, —
И откликнется издалека
На призыв этот страшный звук —
Клокотание, стон и клекот
И виденье скрещенных рук.