надпись на дверях храма аполлона в дельфах
Дельфийская надпись упоминает Галлиона, губернатора Ахаий
Дельфийская надпись, или Галлионская надпись была найдена в 1905 году на территории храма Аполлона в греческом городе Дельфы и составлена из девяти фрагментов. Это письмо от Императора Клавдия. В нем говорится в частности: «Луций Юний Галлион (Lucius Junios Gallio), мой друг и проконсул Ахаий…» Галлион был старшим братом философа Сенеки. Историки датируют эту надпись примерно 52 годом нашей эры, что соответствует времени, когда там был Апостол Павел – 51 год нашей эры. Это стало очень важным свидетельством, доказывающим время пребывания Апостола Павла в тех местах, как и упоминает Евангелист и историк Лука.
Библия о губернаторе Галлионе:
В то время губернатором Ахайи был Галлион. И вот иудеи сообща напали на Павла и привели его в суд, говоря: «Этот человек убеждает людей поклоняться Богу противозаконным образом». И только Павел хотел заговорить, как Галлион сказал иудеям: «Если бы свершилось какое-то злодеяние или преступление, у меня была бы причина выслушать вас, иудеев. Но если всё дело в словах и именах и в вашем собственном законе, разбирайтесь сами. Я отказываюсь быть судьёй в этом деле». И он прогнал их из суда. Тогда они, схватив Сосфена, главу синагоги, стали бить его перед зданием суда, но Галлиона это ни мало не обеспокоило.(Деяния 18:12-17)
Фрагмент надписи
Текст Дельфийской Надписи на на английском языке
Tiber[ius Claudius Cae]sar Augustus Ge[rmanicus, invested with tribunician po]wer [for the 12th time, acclaimed Imperator for t]he 26th time, F[ather of the Fa]ther[land…]. For a l[ong time have I been not onl]y [well-disposed towards t]he ci[ty] of Delph[i, but also solicitous for its pro]sperity, and I have always guard[ed th]e cul[t of t]he [Pythian] Apol[lo. But] now [since] it is said to be desti[tu]te of [citi]zens, as [L. Jun]ius Gallio, my fri[end] an[d procon]sul, [recently reported to me, and being desirous that Delphi] should retain [inta]ct its for[mer rank, I] ord[er you (pl.) to in]vite well-born people also from [ot]her cities [to Delphi as new inhabitants….]
Дельфийская Надпись — перевод на русский язык
«Тиверии Клавдий Цезарь, Германский император, великий архиерей, народного правления 12, самодержец вот уже 26 лет, отец народа, проконсульства 5, почётный, городу Дельфы радоваться. С давних лет я возымел симпатию к городу Дельфы… и оказывал ему свою благосклонность, и всегда почитал культ Аполлона Пифийского… А то, что ныне слышно об этих распрях между жителями города… о чём написал Лукий Иуниос Галлион, мой друг и проконсул Ахаии… то за это я прощаю вас и разрешаю впредь пользоваться прежними привилегиями…»
Библейская археология все больше подтверждает достоверность Библии — Ветхого и Нового Завета, а Библия и наука отлично дополняют историю. Смотрите другие археологические библейские находки на нашем сайте.
Нашли ошибку в статье? Выделите текст с ошибкой, а затем нажмите клавиши “ctrl” + “enter”.
Кто такой Дельфийский оракул, и Почему он был так важен для древних греков
Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.
Консультации оракулов проводились в постоянных местах и святилищах, разбросанных по всей Древней Греции. Царь богов, Зевс, имел престижных оракулов как в Олимпии, так и в Додоне. Были также оракулы Аполлона и в Дидиме, в Малой Азии и на острове Делос. Однако самым известным и долговечным из них был Дельфийский Оракул Аполлона.
Дельфийский оракул на протяжении тысячелетий очаровывал цивилизации и как институт, и как концепция. Существует множество древних источников, которые ссылаются на оракула, от поэта V века до н. э. Пиндара до географа II века н. э. Павсания. Дельфы также пленили более поздних художников и писателей. Лорд Байрон даже оставил несколько граффити на камнях гимназии, когда посетил это место в 1809 году. Все это литературное внимание подчёркивает важность Дельф, но почему именно они занимали такое особое положение в древнегреческом мире?
Любой посетитель Дельфы сегодня будет поражён его замечательным расположением. По мере того, как туман рассеивается и священные руины являют себя любопытным странникам, появляется осязаемое ощущение потусторонности. Нетрудно понять, почему древние греки называли его «пупом Земли».
Одна история рассказывает о том, как Зевс выпустил двух орлов, по одному с каждого конца Земли. В том месте, где пересеклись орлы, он бросил камень, чтобы определить центр Земли. Камень приземлился в Дельфах. Считается, что этот камень представлен таинственным маркером, найденным на месте раскопок, известным как омфалос (омфал), или пупочный камень. Однако некоторые древние источники утверждают, что этот камень на самом деле был маркером гробницы Диониса.
Несмотря на своё высокое мифологическое происхождение, вполне вероятно, что Дельфы изначально представляли собой небольшое поселение. Однако город располагался на важном торговом пути из Коринфа в Северную Грецию. В VIII веке до нашей эры возросший уровень торговли вокруг Греции сделал Дельфы более посещаемыми. К V веку до нашей эры Дельфийский оракул стал самым известным священным местом в Греции.
Одной из многих причин, почему Дельфы стали столь важными, была их независимость. Расположение Дельф в Греции означало, что они не были связаны ни с одним из крупных и могущественных городов-государств, таких как Афины, Спарта или Коринф. Это позволяло городу сохранять нейтралитет, что, по крайней мере теоретически, делало его убежище доступным для всех.
Ко всему прочему, важность Дельф и растущее богатство делали город мишенью для нападений время от времени. Но он был защищён и управлялся советом, известным как Амфиктиония. Этот совет состоял из представителей со всей Греции. Среди ключевых членов были представители Фессалии, Афин и Сикиона. Амфиктиония играла важную роль в росте святилища на протяжении веков.
Доступ к Оракулу был на самом деле очень ограничен. Он был доступен для консультаций только в один день каждого месяца. В течение трёх месяцев в году, зимой, не было никаких консультаций. Считалось, что это произошло потому, что Аполлон искал более тёплый климат в холодные месяцы. Поэтому консультации были возможны только в течение девяти дней в году.
Даже в эти девять дней происходил дальнейший процесс, чтобы определить, был ли Аполлон счастлив получить консультацию. На жертвенного козла брызгали холодной водой. Если козёл вздрогнет, значит, Аполлон дал своё согласие, и день может идти по плану.
В каждый день консультаций стояла очередь из желающих задать свой вопрос и получить на него ответ. И все эти люди должны были очиститься в родниковой воде возле святилища. Первыми шли дельфийцы, за ними шли люди, имевшие своего представителя в Амфиктионии, а затем и все остальные греки. Не-греки были допущены последними.
Каждый пришедший к Оракулу должен был заплатить деньги и предложить пеланос, своего рода жертвенный пирог, перед консультацией. Ещё одна жертва была сожжена как приношение всем богам, а также жителям Дельф. После пройденной церемонии, каждый из очереди мог встретиться со жрицей Аполлона, иначе известной как Пифия и Дельфийский оракул.
К сожалению, о Пифиях мало что известно, за исключением того, что все оракулы должны были быть дельфийскими женщинами из уважаемых семей. Однажды избранные, они будут служить всю жизнь. К IV веку до нашей эры Пифия постоянно жила в доме при святилище. В дни консультаций она купалась в Кастальском источнике возле святилища. Затем она отправлялась в храм, где сжигала подношение Аполлону из лавровых листьев и ячменной муки.
Очевидно, что наибольшей привлекательностью Дельф был тот факт, что они открывали доступ, хотя и косвенно, к богу Аполлону. Гомеровский гимн Аполлону, написанный примерно в VII веке до нашей эры, даёт объяснение связи Аполлона с Дельфами. В поисках места для своего оракула он в конце концов остановился на Дельфах из-за красоты их расположения. Но сначала он должен был победить чудовищного дракона, который жил неподалёку. Убив дракона своими стрелами, он оставил его тело гнить под палящим солнцем. Греческое слово «гнить» означает «пифеин», и считается, что именно отсюда произошло название Пифии. Город Дельфы был ранее известен как Пифон в бронзовом веке.
Источники сильно расходятся в том, что произошло дальше. По общему мнению, Пифия принимала консультантов, сидя на треножнике во внутренней части храма. Более поздние древние источники упоминают о пропасти в полу храма. Из этого отверстия, по-видимому, поднимался какой-то пар, который Пифия вдыхала. Затем она входила в своего рода транс и произносила божественные слова Аполлона.
Желающие получить ответ на свой вопрос посещали Дельфы с запросами как от частных лиц, так и от имени целых городов-государств. Самые распространённые просьбы о помощи от людей касались личных вопросов, например, брака и перспектив работы. Иногда им хотелось знать, стоит ли пускаться в долгое и опасное путешествие. Просьбы о лекарствах от болезней и недугов также были распространены.
Люди, которые посещали Дельфийский оракул от имени своего города, часто искали совета по поводу серьёзных споров между общинами. Города также хотели знать, благосклонно ли Дельфы отнесутся к развитию их колоний за границей. Подъём Дельф, особенно в VI веке до нашей эры, совпал с ростом демократии и ростом городских районов по всей Греции. Одной из самых важных сильных сторон Дельф была их способность помогать устанавливать закон и порядок. Таким образом, Дельфийский оракул стал одним из главных звеньев и советчиков в развитии греческого мира.
Некоторые учёные считают, что жрецы, которые работали вместе с Пифией, помогали в процессе интерпретации. Но это не может быть окончательно доказано. Также неясно, были ли ответы записаны и затем переданы получателям для их интерпретации. Ясно, что в своей двусмысленности Оракул подчёркивал тот факт, что божественные слова изначально были непонятны смертным. Они не могли быть восприняты непосредственно, божественная мудрость должна была быть сначала тщательно истолкована.
Крез попытался проверить Дельфийский Оракул, попросив его сказать, что он делал в определённый момент времени в Лидии. Оракул правильно ответил, что Крез разрезал черепаху и ягнёнка, а затем поместил их в бронзовый котёл. Ободрённый такой точностью, Крез спросил Оракула, будет ли он успешен в военной кампании против Персии. Оракул ответил, что Крез «уничтожит великую империю». Крез высокомерно предположил, что это означает, что он добьётся успеха. Он не смог понять, что эта великая империя на самом деле была его собственной, и вскоре он был порабощён персами.
Имея дело с высокомерными личностями таким образом, независимо от того, насколько они были важны, Оракул утверждал свою власть. Примеры таких, как Крез, служили предостережением другим. Дельфийский оракул не любил манипуляций и небрежных толкований.
К V веку до нашей эры Дельфы стали самым важным оракульским святилищем в Греции. Он привлекал посетителей со всего греческого мира и за его пределами, из таких мест, как Малая Азия и Египет. Около 590 года до нашей эры первые Пифийские игры также проводились в Дельфах в честь Аполлона. Эти спортивные состязания стали одним из великих панэллинских игр-фестивалей Греции и заняли место на арене наряду с Олимпийскими играми.
Одной из причин, по которой Дельфы смогли завоевать свою репутацию и стать столь важными, было растущее богатство. Это место было опустошено пожаром в VIII и VI веках до нашей эры. Но, благодаря очень щедрой поддержке и пожертвованиям, впоследствии были построены большие и лучшие священные здания. Они включали в себя огромный храм Аполлона, а также многочисленные здания городской казны.
Богатство Дельф происходило от пожертвований и посвящений, сделанных отдельными людьми и городами-государствами. Многие из этих подношений поступали от восточных царей. Большое количество этих иностранных посвященных отражало международное значение Оракула. Крез Лидийский, например, подарил цельную золотую статую льва и большие чаши из золота и серебра.
Среди самых известных посвящений были две статуи архаического стиля, подаренные городом Аргосом в конце VII века до нашей эры. Эти статуи считаются либо близнецами Кастором и Поллуксом, либо братьями Клеобисом и Битоном. Клеобис и Битон принадлежали к аргивянскому мифу, в котором они проявляли большую преданность как своей матери, так и богине Гере.
Ещё одно невероятное подношение было сделано Иероном I, тираном Сиракуз. В 470 году до нашей эры Иерон выиграл гонку колесниц на Пифийских играх. В благодарность Аполлону он посвятил бронзовую колесницу в натуральную величину с четырьмя лошадьми и возницей. На сегодняшний день обнаружен только возничий. Сегодня статуя занимает почётное место в музее в Дельфах.
Прекрасные статуи и драгоценные предметы в Дельфах отражают желание людей и городов постоянно находиться в святилище. Для древних греков Дельфы были не просто священным местом. Оракул занимал непревзойдённое положение в обществе, которое длилось более тысячи лет. Дельфийский оракул, обладавший способностью влиять на могущественных людей, а также на крупные города-государства, сыграл решающую роль в развитии западной цивилизации.
Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:
Надпись на дверях храма аполлона в дельфах
Надпись на Храме Аполлона
в Дельфах (Греция) :
“Познай самого Себя”
Храм Аполлона в Дельфах
( вверху реконструкция, как храм выглядит в настоящее время смотрите фото в низу)
Дельфы расположены у подножия горы Парнас — места обитания бога Аполлона, покровителя искусств, и его спутниц — девяти муз. По представлениям древних греков, здесь находился центр земли. Именно так Дельфы изображались на древних картах. Здесь среди руин древнего святилища до сих пор сохраняется «пуп Земли» — мраморное изваяние, на поверхности которого изображены перетягивающие его ленты. Греки называли его Омфалос.
Святилище в Дельфах возникло в глубокой древности и было традиционно связано с прорицателями судьбы. Здесь, как писал писатель III века Юстин, находилась «небольшая площадка, на ней глубокая расщелина, отверстая для оракулов. Холодная струя воздуха, гонимая вверх некоей силой, словно ветром, выходит из этой расщелины, приводит умы прорицателей в исступление и, преисполнив их божественным вдохновением, заставляет давать ответы вопрошающим».
Храм Аполлона в Дельфах играл огромную роль в жизни древних греков во все времена их истории. Ни одно серьезное дело, носило ли оно частный характер или касалось интересов целого государства, не начиналось без совета с Дельфийским оракулом. К дельфийским пифиям приходили за советом цари Мидас Лидийский, Тарквиний Гордый, легендарный богач Крез, великий полководец Александр Македонский. Хрестоматийным стало пророчество Дельфийского оракула, данное им лидийскому царю Крезу, собиравшемуся идти на войну: «Крез, перейдя реку Галлис, великое царство разрушит». Обрадованный Крез, решив, что оракул предрекает ему победу, начал войну, но разрушенным оказалось его собственное царство.
За долгие века своего существования в храме Аполлона были накоплены многие выдающиеся произведения искусства, мраморные и бронзовые статуи. Цари и народы древнего мира приносили в Дельфийский храм щедрые дары оракулу. На территории святилища некогда возвышались прекрасные сооружения. Ныне от них сохранилось немногое.
За изваяниями тянулись храмовые сокровищницы. Здесь хранились особо драгоценные дары Аполлону. Многие сокровищницы были «фамильными» — в них веками накапливались дары жителей тех или иных городов и областей.
В центре святилища возвышалось здание собственно храма Аполлона. Его окружало множество мраморных и бронзовых фигур. Храм был построен в 366—339 годах до н.э., на месте нескольких сменявших друг друга построек, самая ранняя из которых датируется 548—547 годами до н.э. Но и до нее на этом месте существовало по крайней мере еще три храмовых здания-предшественника.
Ныне от величественного храма Аполлона уцелело несколько колонн и фундаменты. В длину храм составляет 60 м, в ширину — 23. Некогда его окружали со всех сторон по шесть колонн с торцов и по пятнадцать — на длинных боковых сторонах. Это был классический древнегреческий храм, получивший название периптера. «Периптер» означает «оперенный», то есть окруженный колоннами со всех сторон. За сплошной колоннадой возвышались глухие стены, сложенные из мрамора.
Фронтоны храма Аполлона были богато украшены многофигурными рельефами и мраморными и известняковыми скульптурами. До наших дней сохранилась только фигура богини победы Ники и фрагменты фигуры богини Афины. По свидетельству Павсания, помимо Ники храм украшали статуи Аполлона, Артемиды, Лето, Гелиоса, Диониса.
Вход в храм находился с восточной стороны. Характерно, что в храм запрещалось входить людям, чем-либо запятнавшим свое имя и репутацию. «Храмы бессмертных открыты для честных людей!» — были убеждены древние греки.
Перед входом в храм стоял белокаменный алтарь, сооруженный из беломраморных плит жителями острова Хиос в начале V века до н.э. Возле алтаря проходила церемония освобождения рабов.
Внутренние стены храма украшали воинские трофеи афинян, взятые в Марафонской битве, — персидские щиты и доспехи, доспехи галлов — дар этолийцев. На стенах были высечены изречения семи греческих мудрецов:
«Мера важнее всего». Клеобул Линдский.
«Познай самого себя». Хилон из Спарты.
«Сдерживай гнев». Периандр из Коринфа.
«Ничего слишком». Питтак Митиленский.
«Помни, что жизнь конечна». Солон Афинский.
«Худших везде большинство». Биант Приенский.
«Ни за кого не ручайся». Фалес из Милета.
В храме, кроме даров Аполлону, стояли мраморные изваяния великого Гомера, статуи богинь судьбы мойр, Зевса и Аполлона.
В I веке до н.э. святилище Аполлона в Дельфах было захвачено и разграблено римским полководцем Суллой. Римляне вывезли отсюда множество драгоценных вещей, золотые и серебряные изделия, прославленные во всем Древнем мире памятники искусства, мраморные и бронзовые статуи. Но Дельфийский оракул продолжал существовать еще несколько столетий, пока в IV веке не был запрещен императором Феодосием — наступало время христианства.
Надпись на дверях храма аполлона в дельфах
Текст написан на основе 2-й лекции из курса «Узнай себя», прочитанного на философском факультете МГУ осенью 1989–весной 1990 годов. Впервые опубликован в сборнике: Балканские чтения–4. ΕΛΛΑΣ (Древняя – Средняя – Новая) ГРЕЦИЯ. Тезисы и материалы симпозиума. М., 1997.
В тексте сохранены авторские орфография и пунктуация.
О надписи Е на древнем храме Аполлона в Дельфах
Для Плутарха сомнения нет, что в храме Аполлона настоящий, не слепленный нашим воображением Бог. Еще далеко до Ницше, который скажет что Бог умер. Вячеслав Иванович Иванов пишет свою поэму-мелопею «Человек» в 1915 г., т.е. уже после Ницше, через которого Иванов прошел. Во втором «мелосе» мелопеи «Человек» под названием «Ты еси» (первый мелос «Аз есмь», третий «Два града», четвертый «Человек един») в срединном стихотворении, к которому идет восходящая буквенная нумерация от α до θ и от которого идет нисходящая буквенная нумерация от θ до α, — это срединное обозначено как ἀκμή, цветение, высшая точка, — говорится:
Что тебе, в издревле пресловутых
Прорицаньем Дельфах, богомол,
Возвестила медь ворот замкнутых?
Что познал ты, гость, когда прочел
На вратах: ЕСИ?
У себя спроси,
Человек, что значит сей глагол.
«Ты еси» — чье слово? Кто глаголет?
От пришельца ль Богу сей привет?
Сущему, Кого поклонник молит,
Имени достойнейшего нет.
Сущему, Кого поклонник молит,
Имени достойнейшего нет —
эти слова как будто буквально повторяют Плутарха: «единственное именование, подобающее Единому, — именование Бытия». В слове «сущему» ясно слышится и библейский подтекст, имя Бога в Книге Исход. Сущий по-гречески ὁ ὤν, средний род этого причастия τὸ ὄν — одно из главных слов в истории философии, переводимое и как «сущее» и как «бытие».
Неожиданно этот краткий диалог, такой же как у Плутарха, кратчайший собственно из всех диалогов — Узнай себя, говорит Бог; Ты еси, откликается человек — у Иванова продолжается и получает совсем новый оборот. Иванов не дописывает диалог, не прибавляет к нему новых слов, но вторая его часть, Ты еси, звучит для него второй раз, сказанная теперь уже не человеком, а опять тем же, кто сказал Узнай себя, и получающая новый смысл.
Сущий — Ты! А я, — кто я, ничтожный?
Пред Тобой в какую скроюсь мглу?
Ты грядешь: пылинкою дорожной
Прилипаю к Твоему жезлу.
Но в ответ: «Еси!
В пустоте виси,
Соревнуя солнцу и орлу!».
Человек, отдав Богу «достойное», т.е. бытие, причем всё бытие, не оставил себе ничего, «ничтожный». Пылинка здесь скорее не в смысле всё еще какой-то вещи, пусть очень малой, но это другое название для ничто. Как латинское nihil, если оно происходит от ni-hilum, заставляет подумать о шерстинке как об исчезающе малом, так у Иванова пылинка. Она есть лишь поскольку прилипла к жезлу Того, кто сам и есть всё бытие. Но как только человек умалился и согласился исчезнуть во мгле, происходит то, чего нет у Плутарха: Бог-бытие ответно дарит бытие человеку.
За божественным повторением Еси, — это даже не эхо, а в тот же «миг», через строфу скажет Иванов, в поступке искреннего отдания человеком всего бытия Богу этот самый акт вызывает Бога на то же слово Еси. Оно становится голосом не одного человека только, но и Бога, т.е. оба произносят это слово одновременно, оно не удваивается во времени, а усиливается сложением двух голосов, — следует «В пустоте виси». Мы делаем сейчас при чтении ударение на последнем слове, как по-видимому и хочет Иванов, у которого следующий стих говорит о существах, способных не падать, хотя у них нет опоры.
Когда человек сказал Богу «ты еси», глагол здесь не предикат в ряду других (ты существуешь, как ты велик, ты творец), а собственное имя: ты есть ecu, ты бытие. Бог отвечает тем же: человек из ничто, тьмы, пылинки становится не вещью, а тоже бытием, т.е. и не образом даже творца, а самим творцом. Недаром он висит в пустоте; из ничто он взлетает не к чему-то, Бог дарует ему из пылинки стать не целой скалой, а ко всему. Диалектическое перевертывание здесь происходит в чистом и предельном виде, из ничто человек становится царем.
С Вечным так о праве первородном
Спорит, — отрекаясь вновь и вновь
От преемства в бытии свободном, —
Человек. Но Бог: «Не прекословь,
Ибо ты еси!
Царский крест неси!
Бог не распределяет человеку быть царем над тем и тем, а именно над всем, как другому Богу. Ты еси, сказанное человеку, тоже не предикат в ряду прочих, — ты пылинка, ты мгла, ты ничто, ты существуешь, — а собственное имя. Человек тоже ecu, бытие. Если Бог бытие, то и человек вдруг видит себя тоже Богом, посвящается в царское достоинство.
Крестное Любови откровенье!
Отворенье царственных Дверей.
«Ты еси» — вздохну, и в то ж мгновенье
Засияет сердцу Эмпирей.
Миг — и в небеси
Слышу, «ты еси» —
И висит на древе Царь царей.
Царь царей — первочеловек Христос, небесный Адам, начало всех людей. Как же так? значит «ты еси» было сказано Богом не тому человеку, который подошел к нему с земли? Да, «в пустоте виси, соревнуя солнцу», прозвучавшее в ответ на человеческое самоотдание Богу, было воздвижением первого Адама, Царя царей, и лишь потом оно коснется того царя, которым становится через божественный подарок каждый человек. Бытие, которое Иванов называет алмаз и клад, самое драгоценное и просто единственное, что есть в человеке, всё его существо, кроме которого ничто, мгла и пыль, это первочеловек Адам. Ему сказано первое «ты еси» и только через него каждому человеку, поскольку человеческое в каждом человеке это и есть Адам. На отдание себя человеком Богу свыше отвечено посыланием Христа, Царя царей, который сияет в человеке как сокровенная его суть, Эмпирей, алмаз, драгоценный клад.
Особенность гностических систем в том, что восхождения, преодоления, стяжания, обретения, победы, торжества случаются не однократно, а варьируются, повторяются на разных ступенях невидимого пути в новых порождениях сущностей, в развертывающихся зонах, которые размножаются неостановимо, так, что для пояснения одного круга событий привлекается другой, без конца. Оправдано ли западное название нашей религиозной философии, «русский гнозис», это вопрос для особого разбора, но черту почти навязчивого повторения мистических свершений мы у Иванова видим. Едва полученное человеком божественное «ты еси» оказывается получено пока не им вот этим, а Всечеловеком, и теперь необходимо второе постижение, очередное свершение: как тогда произошло соединение (перво)человека с божественным бытием, так теперь предстоит соединение каждого с Адамом, своей собственной сутью.
Но если эхом неприступным
Возвращено тебе «Еси»,
Кольцо волною, — целокупным
В себе Адама воскреси.
Адам в каждом суть каждого, но невидим как зарытый клад, в свою очередь «темный», как был до откровения бытия темен и сам человек. Адам откроется поэтому вовсе не каждому:
Вверен всем алмаз сыновний,
Вспыхнет каждому в свой час
В том из нас,
Кто всех ближе, всех любовней.
Лишь в подвале погребен,
Темен он.
В каждом таинственно целен,
Он один в тебе навек,
Человек,
Божий сын, — и неразделен.
Божий сын Адам, бытийное равенство Отцу, неделим и нераздельно составляет существо человека, только человек держит его по своей темноте в «подвале». Чтобы высвободить в себе Адама, человек должен свергнуть тюремщика, который держит подлинного Царя, каким в конечном счете тайно оказывается каждый человек, взаперти, под спудом. Надо свергнуть самозваного хозяина. Он ограниченный индивид, ложное Я. На место самозваного должно прийти подлинное Я. Истинное Я в человеке — это его богосыновство.
Что же получается. У Плутарха и Иванова одинаково Бог и человек ведут между собой разговор. Разница однако в диаметральной противоположности происходящего. У Плутарха человек признает Бога, называет его верховным именем бытия. У Иванова человек делает то же, но главное событие в другом, чего у Плутарха нет и не могло быть: Бог признает в человеке бытие, утверждает человека. На первый взгляд что тут от Ницше? Для опрокидывателя платонизма Бог проекция человека, создание его творчества. У Иванова как будто бы прямо наоборот, человек создание Бога, Бог возводит человека из пылинки, из ничтожества к царству. На первый взгляд вовсе не Бог проекция человека, а тогда уж скорее человек проекция Бога. Творец сначала дает человеку бытие, потом царство, когда существом человека оказывается вторая божественная ипостась, новый Адам.
Но мы видим, как весь интерес Иванова сосредоточивается на том, как Бог обеспечивает человеку бытие и царство. Не меньше чем у Ницше, только не прямым, а косвенным шагом Бог у Иванова служебен по отношению к человеку. Он не объявлен проекцией человека, открыто — нет. Он однако всё равно в своем новом неожиданном акте делает всё для человека, на благо человека, придан личности для ее самоутверждения. Он та печать, которую бывшая пылинка ставит на себе, как если бы такое было возможно, для своей царственной легитимации.
Мистический диалог из поэмы Вячеслава Ивановича Иванова «Человек» нашему сегодняшнему опыту не соответствует. Мы не слышим, чтобы Бог к нам обращался, ободряя нас и вручая нам удостоверение личности: ты еси, ты доподлинно есть, ты само же бытие тоже как я в каком-то смысле. Что такие вещи вообще возможны и поэт на своей орлиной высоте («соревнуя солнцу и орлу») именно так испытывает и переживает, мы должны допустить: где-то всё так, и поэту-мистагогу, водителю по таинствам, должны быть ведомы карты, маршруты, места встреч, обряды посвящений, восхождения, откровения, ступени мистической иерархии. Однако сам Иванов в Римском дневнике в конце второй мировой войны писал о таком себе в прошлом:
К неофитам у порога
Я вещал за мистагога.
Покаянья плод творю:
Просторечьем говорю.
Правда, поэма «Человек» осталась, поэт ее не отменял. Тогда, в 1915-м, еще в начале первой мировой войны, он говорил как инженер духа, проводник в невидимом странствии. Но уже и к концу той войны в нем всё изменилось. Человек стал другим. Тем более мы сейчас прочно забыли, что испытывал довоенный поэт. Мы вообще сейчас меньше готовы прислушиваться, когда нас учат делать то и то. Не то что мы стали циники и ничему не верим, а следовало бы. Дело в другом: мы убедились много раз на очень подробном, многократном, на самом доходчивом опыте, что с любыми человеческими предприятиями и начинаниями всё обстоит не очень хорошо; что похоже вообще человек стоит под большим вопросом. С человеком что-то не так.
Поэма 1915 года продолжала и торжественно закругляла давние мысли Иванова. Уже весной 1907-го в статье «Ты еси» Иванов писал, в чем собственно проблема. «Современный кризис индивидуализма. коренится. в росте и изменении самого сознания личности; утончение и углубление личного сознания, дифференцируя его, разрушило его единство». Иванов цитирует из своего более раннего сборника «Прозрачность. Вторая книга лирики», 1904 г., из стихотворения, которое называется Fio, ergo non sum, «Становлюсь, следовательно не есть», — подразумевается, что Декарт не заметил подвижности человеческой мысли, которая поток, не установилась и потому не есть, не бытие. Чтобы развернуть у Иванова эту тему человеческой жизни как становления, которое всегда только еще начинается и никогда не формируется в полное сущее, нужно было бы вчитаться в Ницше, а это тема для другого разбора. Тогда, заявляя тезис Fio, ergo поп sum, Иванов спрашивал:
Где я? где я?
По себе я
Возалкал!
Я — на дне своих зеркал.
Я — пред ликом чародея
Ряд встающих двойников,
Бег предлунных облаков.
«Наука не знает более, что такое Я». Не одна наука, а вообще никто не знает. И в поэме «Человек» Иванов поэтому обращается не к науке и вообще ни к чему человеческому, а к Богу, чтобы узнать, как обстоит дело с Я. Потерянный, человек у храма божества сказал Богу, зная себя ничтожеством: ты ecu, и неожиданно для себя услышал в ответ от Бога то же самое.
Мы теперь не находим в себе и вокруг себя ничего похожего на такой опыт. Чтобы однако не оставаться просто чуждыми тому, о чем говорит Иванов в своей мелопее, попробуем сформулировать это отсутствие у себя опыта божественного удостоверения в вопросах. Первое, что само собой приходится спросить: не следовало ли человеку искать себя там же, где он себя потерял. Он растерялся в самом себе, не нашел себя в мире и потерянный обратился к Богу из своего ничтожества, из небытия, каким оказался.
Бог не сделал его ничто чем-то, подарив человеку растерянное им содержание. Слова Бога «В пустоте виси!» не показывают, кому дается бытийное удостоверение, потому что ничтожество человека не отменяется: он остается «в пустоте», лишенный прописки среди вещей. Он не сущее, а «просто» бытие, подобно тому как мир это белый свет, сам не вещь, а дает видеть вещи. Теперь мы прочитываем строку Иванова с ударениями на обоих словах, «в пустоте виси», и имеем право так делать, потому что поэту не позволяется диктовать, какой смысл надо придать его словам. Они должны работать во всех смыслах. Бросая слово, поэт подставляет его так, как сам не видит, идет на риск, что его прочитают как он сам не догадается. Сказав, он отступает в сторону, не может уже управлять своим созданием, оно живет или гибнет само. Независимо от того, чего хотел или не хотел Иванов, о чем он думал и о чем нет, мы прочитываем его строку так сказать во все стороны и понимаем как она понимается.
«В пустоте виси» и пробуй на свой страх и риск из пустоты соревновать солнцу и орлу, у тебя может получиться, но пока твое прежнее ничтожество выросло только до впускающей пустоты. В пустоте какое Я? или ты? Кого замещают эти местоимения? Откуда собственно они появились? Ведь к Богу подходило ничто. Бог не занялся превращением ничто в нечто, пустота открыла только возможность, бытие еще не видно чему подарено, получатель может думать о себе разное, но со стороны дарящего он пока еще только задача. Как не о чем по сути было говорить до дара, так после дара в пустоте не возникло ничего кроме подаренного, а о нем в лучшем случае можно сказать только что оно есть. Что оно есть?
Мы должны разобраться, откуда взялось ты, что оно вмещает. «Богомол» был ускользающей величиной. Удостоверение было выдавать некому, печать бытия было ставить собственно некуда. Человек сам это понимал. Ведь не диалектической хитростью было, когда подошедший к храму сказал Богу:
Сущий — Ты! А я, — кто я, ничтожный?
Пред Тобой в какую скроюсь мглу?
Ты грядешь: пылинкою дорожной
Прилипаю к Твоему жезлу.
Неужели человек лукавил насчет своей малости? Правда, человеческая культура началась с подобного обмана. Когда Прометей, который был на стороне человека против олимпийцев, делил с Зевсом быка, как положено после жертвоприношения, то хитроумно самые негодные части туши покрыл блестящим жиром, а лучшие наоборот негодными потрохами и предложил Зевсу: выбирай сам. Зевс простодушно выбрал то, что выглядело лучшей частью, и оказался жестоко обманут. Человек в поэме Иванова повторяет ту же хитрость? он подходит к Богу под видом смиренного ничтожества, льнет даже не к ногам, а к жезлу божества пылинкою дорожной, потому что тонкий диалектик и догадывается, что от ничего легче взмыть ко всему, кто был ничем тот станет всем; а когда Бог дарит бытие, личность проступает из-под маски ничтожества?
Так исчезающе малая величина или всё-таки Я, в котором Бог узнает почти равного? Тогда зачем образу Божию еще свидетельство о бытии сверх того, что с самого начала уже было? Откуда взялось Я? Бог ведь его не создавал, во всяком случае в Библии об этом нет. Он не создавал и личность. Сотворен был человек. Что такое человек? Это большой вопрос, мы им по существу заняты. Человек есть тот, кому сказано: узнай себя. Что если, не узнав этого, он был захвачен в плен самозванным Я, которое потому и пошло к Богу за удостоверением личности, что значит ему в том была необходимость? А так — оно стояло бы само. Человеку, который создан Богом, зачем еще идти к Богу за удостоверением второй раз? Всё-таки один раз он уже создан.
И почему вообще к Богу подходит Я? Может ли в принципе Я подойти к Богу? В самом деле, никакого Я не было без Ты, Я только по порядковому номеру стоит в списке личных местоимений первое, по событию оно не могло быть раньше Ты, тем более для Бога никакое наше Я не моложе Ты и без Ты строго говоря не бывает. Такого Я, которое захочет заявить себя Богу без ходящего с ним Ты, Бог просто не увидит, не потому что он подслеповатый как Зевс, а потому что наоборот слишком зоркий и в упор не видит наших измышлений, вроде отдельного Я, в котором нет сути. Если видение Бога есть одновременно сотворение, то уж не воображаемое Я ему творить; а чего он не видит, то осуждено на провал. — Онтологически Я никак не раньше Ты, возникло перед Ты и в его глазах, и если забыло об этом, то Бог наверное не забыл, с какой стати ему растеряться. В Евангелии от Матфея, в Нагорной проповеди слышно его слово: «Пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой». Я, подкатывающееся к Богу без Ты, похоже немножко на Каина, который, убив Авеля, сказал Богу: «Я не сторож брату своему». Ну нет брата. А я вот есть. Говори тогда со мной одним.
Такое Я теперь вымогает от Бога удостоверение в «ты еси». Молитвенное Я, с каким молитвенник обращается к Богу, это конечно не «мы двое», но и не странно блуждающий одиночка. Оно стоит перед божественным Ты и помнит о своей сотворенности. Оно не пылинка а тяжесть, хотя бы груз вины. Оно должно было бы крепко всё забыть, чтобы сбросить с себя иго и бремя и легким ничтожеством пойти за самоутверждением.
По одному варианту прометеевского мифа Зевс только сделал вид что не заметил при дележе быка уловки, на самом деле он сразу видел всё насквозь. Бог не может не видеть, ему смешны уловки Я, которое хочет обратиться к нему не по инстанции, отвернувшись от того, с кем оно сковано одной цепью. Загородки, которыми оградило себя Я, отгородившись от других и от своего же Ты, для Бога никак не могут быть непрозрачными, разве что станут вовсе невидимы, отсюда и первый вариант мифа. Бог Индра, но также и все три главных лица ведийского Олимпа, включая Агни и Шиву, имеют среди прочих имен название puramdará, раздиратель городов, а другое значение этого слова взломщик. Слово pura в женском роде puri значит и город, за что конечно прежде всего хватаются переводчики, но также тело в смысле индивида. Aham-kara, букв. делание, изготовление Я, переводится на современные языки как «сознание Я», но в kara есть смысл поделки и подделки. Неведомо какая тьма делает из неведомо чего, городя город, обособленное Я и пользуется телом, puri, чтобы отгородиться в нем от не-Я. Индра совсем не уважает этого огораживания Я в теле как городе, он puramdará, раздиратель городов, и занят этим делом с такой же веселой страстью, с какой, как считается, индоевропейские завоеватели, спустившись откуда-то в долины Инда и Ганга, разрушали пытавшиеся им сопротивляться дравидские глиняные селения.
В конструкции Иванова непроясненным остается вот этот момент, непонятная роль Я. Непонятно уважение Бога к Я и выдача удостоверения в бытии, при том что с самого начала самому же Иванову непонятно ни происхождение, ни содержание этого Я. Что Бог даритель бытия, это понятно. Какому именно Я он его дарит, что за личности, усмотреть не удается. Неубедителен поэтому избыточный жест ивановского Бога. Это редуцированный, присмиренный Бог, который тоже оказывается огорожен своей сферой и выходит из нее только чтобы освятить сферу человеческой самозванной личности. Мы чувствуем, интуиция не обманывает нас, что настоящий Бог совсем не занят размежеванием и соблюдением сфер, что он всё-таки больше похож своим жестом на puramdará, разметавшего нагромождения, чем на администратора, припечатывающего приватизационные удостоверения.
Мы слышали в дельфийской надписи скрытый подвох и теперь тем более продолжаем его слышать. Вовсе не убедил нас Иванов, будто ее смысл сводится к вежливому дарению бытия, от человека к Богу и обратно. Больше того, мы сомневаемся что речь в той надписи вообще идет о бытии. Бытие позднейшее философское понятие. Иванов присоединяется к толкованию Плутарха и только изменяет направление дарения. У Плутарха только человек признает Бога безусловно сущим и на том дело останавливается. У Иванова Бог выходит из себя и утверждает бытие за человеком, что у Плутарха было бы совершенно немыслимо. Это уже XX век и ницшеанская мысль, привыкшая распоряжаться Богом вольно, принуждающая его к тому и этому. Но понятие бытия у Иванова такое же как у Плутарха, где оно принадлежит позднему эллинистическому религиозно-философскому синтезу и должно прочитываться прежде всего в контексте благочестивого просвещенчества, как у Посидония, Филона Александрийского с его библейской экзегезой, Нумения, т.е. в свете позднего стоического платонизма. Что такое понятие бытия уже было, что им руководствовались в той архаике, когда возникла надпись Ε, вот это очень сомнительно.
Иванов привносит радикальное ницшеанство, но оно не больше чем оборотная сторона плутарховской примирительно-почтительной философской религиозности.