За что наказан царь
Сизиф – за что был наказан самый хитрый царь Греции?
Сизифа нельзя назвать однозначным персонажем. Он был коринфским царём, выдающимся строителем, что сумел построить великий город. С другой стороны, хитрость и амбициозность Сизифа не могли оставить богов равнодушными.
Древнегреческие мифы часто объясняют человеку его слабость перед бессмертными олимпийцами. Эта история – не исключение, однако наказание для Сизифа стало известно не менее, чем он сам, а потом и вовсе превратилось в крылатое выражение. Как развернулось негласное противостояние человека и богов с их законами? На какой “Сизифов труд” был обречён царь?
Кем был Сизиф?
У древнегреческих авторов Сизиф упоминается достаточно часто, однако каждый из поэтов приписывает ему особенности биографии. впрочем. все они сходятся в том, что именно Сизиф был основателем города Эфиры, который впоследствии стал называться Коринфом.
Его супругой стала красавица Меропа, приходившаяся дочерью великому Атланту, что держал на своих плечах небосвод. Правителем в Коринфе Сизиф стал не то по решению местных жителей, что прославляли своего благодетеля и великого строителя, не то благодаря помощи колдуньи Медеи.
Отцом Сизифа был сам Эол, повелитель ветров. Вероятно, от него царь унаследовал свой сложный характер. Сизиф отличался хитростью и изворотливостью, он легко шёл на коварство ради достижения своей цели.
Древние греки поговаривали, что благодаря этим качествам ему удалось собрать в Коринфе несметные богатства, а о сокровищницах Сизифа народ слагал легенды. Наверное, во всей стране не было более ловкого человека, чем он.
Встреча Сизифа с Танатосом
Но, как известно, каждому смертному отведен свой срок, а потому однажды и к Сизифу пришёл мрачный вестник Танатос, что должен был отнести его в потусторонний мир. Когда Танатос только подходил к порогу роскошного дома царя, тот уже почуял неладное.
Он ласково принял бога, а услышав о цели прихода, тут же согласился последовать в царство мёртвых. “Только прошу об одном, – взмолился Сизиф. – Позволь мне в последний раз увидеть жену и детей”. Танатос был тронут смирением царя, а потому охотно согласился.
Сизиф же отправился вовсе не к супруге. Он приказал немедленно собрать лучших кузнецов Коринфа. Вместе с ними он вернулся в комнату, где его ожидал Танатос. Как только бог поднялся с места, кузнецы набросили на него цепи и крепко сковали. Не хотел Сизиф умирать, он стремился вечно наслаждаться своими богатствами и властью.
Танатос был брошен в подземелье, а из-за его отсутствия на земле перестали умирать люди. Прошёл год, другой, и, конечно, владыка царства мёртвых, Аид, удивился тому, что новые души не приходят в его мир.
Он отправился к Зевсу, потребовав восстановить порядок: люди должны были не только рождаться, но и умирать. Громовержец быстро узнал о проступке Сизифа, после чего решил отправить к царю грозного Ареса, повелителя войны и боя. Конечно, Аресу удалось освободить от оков Танатоса.
Разозлившийся пленник сразу же набросился на Сизифа. Он забрал его душу и отправил её в царство мёртвых. Теперь уж точно царь не смог бы избежать смерти. Но вышло всё иначе.
За свою дерзость Сизиф был жестоко наказан
Второй обман
Предусмотрительный и хитроумный Сизиф заранее предвидел такой сценарий. Понимая, что раньше или позже он всё равно последует в царство Аида, он приказал жене не подносить даров богам после его смерти, не поминать его душу. И вот, Сизиф оказался в потустороннем мире.
Несколько лет бог Аид и его супруга Персефона не получали подношений от жены Сизифа, что их беспокоило. Тогда царь взмолился отпустить его на один день. “Вероятно, глупая женщина совсем забыла о своём долге перед богами и мной”, – сказал он.
Он “искренне” заверил, что с радостью вернётся в мир мёртвых, ведь он стал родным для него. Меня же позабавила наивность подземных владык – они поверили Сизифу. Хотя, думаю, царь просто умел виртуозно убеждать и обманывать.
Как вы догадываетесь, Сизиф вернулся на землю, однако идти обратно в мир Аида вовсе не собирался. Напротив, в честь своего чудесного “воскрешения” царь устроил пышный пир, на который созвал всех друзей и правителей соседних царств. И лишь тогда боги потустороннего мира осознали, что снова их обманул ловкий Сизиф. Но прощать его никто не собирался.
Наказание для Сизифа
Яростный Танатос ворвался прямо в пиршественный зал, в мгновение ока исторг душу царя и отправил её в царство мёртвых. Теперь Сизиф не просто умер – его ждало суровое наказание. За все обманы, что он совершил на земле и под землёй, Сизиф должен был расплатиться.
Вечно длится его тяжкая работа. Истекая потом, напрягая все силы, бывший коринфский царь катит на гору огромный валун. Когда до самой вершины остаётся совсем немного, камень срывается и с грохотом падает вниз. И тогда Сизиф вынужден снова повторять свою работу.
С тех пор бесцельную и нескончаемую работу называют Сизифовым трудом. Самым страшным в наказании царя стала не сама трудность его работы, а её бессмысленность, что превращает сизифа в обречённого мученика. Впрочем, он вполне заслужил своё наказание.
Мы и сегодня используем выражение “Сизифов труд”
Завершая историю, мне хотелось бы постараться хотя бы немного оправдать Сизифа. Не так много людей на его месте легко расстались бы с сытой жизнью посреди богатств и почестей. Кроме того, заслуги царя были вовсе не надуманными – он действительно построил город и превратил его в процветающее царство. Вероятно, именно особые таланты (пусть даже “тёмные”) стали главным наказанием Сизифа. Цар действительно поверил в то, что может с лёгкостью обвести вокруг пальца даже всевидящих богов, за что и получил вечное наказание.
Преступление и наказание: Как согрешил благочестивый царь Давид и почему сам себя приговорил к смерти
Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.
Стоит отметить, что в Ветхом завете Давид описан как сложная и могучая личность, наделенная противоречивыми чертами: «скромный, но убежденный в своем великом призвании, нежный и жестокий, пастух и воин, поэт-псалмопевец и дипломат, арфист и полководец, подверженный страстям и вожделениям грешник и глубоко религиозный праведник, преданный Богу и искренне раскаивающийся в своих грехах».
О том, как юный пастух снискал себе славу героя
Итак, Давид был самым младшим из восьми сыновей Иессея из Вифлеема. Во двор царя Саула попал благодаря своему геройскому подвигу в схватке с Голиафом, да еще благодаря таланту музыканта и поэта.
Легенда так описывает историю сражения совсем еще юного Давида с великаном. Когда сошлись на поле брани войска Саула и филистимлян, было договорено судьбу боя решить в поединке. Однако никто из израильтян не осмелился выйти на бой с Голиафом, воином огромного роста, обмундированного «до зубов» в металлические латы. Лишь юный Давид вызвался принять бой. Без доспехов и меча, с одной только пращей, он поразил великана камнем прямо в лоб, а затем его же мечом отсек ему голову. Исход битвы был решен, и филистимляне с позором бежали.
Подвиги и победы в сражениях с филистимлянами принесли Давиду всенародную популярность, должность военачальника и честь стать зятем царя — мужем его дочери. Молодой воин был храбр и отважен. К тому же он божественно играл на арфе, сочинял и пел песни, за что и снискал всенародную любовь и уважение самого царя Саула.
Попытка Саула догнать беглеца заставила того искать убежище у соседей — врагов Израиля. Хитро и ловко лавировал между двумя враждующими сторонами Давид. Филистимлянскому правителю он обещал набеги на израильтян со своим отрядом в 600 воинов, а на самом деле нападал лишь на враждебных израильтянам кочевников, не оставляя при этом свидетелей. К тому же захваченной добычей подкупал старейшин Иудеи, чтобы заручиться их поддержкой в будущем.
А тем временем филистимляне начинают новую войну против израильтян, те терпят одно поражение за другим, и в бою у Гильбоа погибает царь Саул вместе со своим сыном Ионафаном. А Давид со своими приверженцами направился в Хеврон, где его провозгласят царем Иудеи. Он мечтает объединить все израилевы колена и создать единое государство. Впрочем, это и случилось через восемь лет его правления.
Давид переносит в Иерусалим Ковчег Завета, главную иудейскую святыню, сделав таким образом этот город символом единства нации на тысячелетия, его вечной столицей.
О том как согрешил помазанник Божий и чем искупал свою вину
Давиду на пути к вершине власти очень много пришлось испытать и выдержать и от царя Саула, и других врагов, однако сердце его не очерствело и не озлобилось так как всю надежду возлагал на Бога, и Господь избавлял его от всех врагов. А ежели когда и приходилось брать грехи на душу, то он «до глубины сердца раскаивался в них, слезами омывал ночами ложе свое, и после становился еще лучше и еще больше любил Бога».
Однажды, прогуливаясь по крыше своего дворца, увидел царь молодую женщину божественной красоты. И греховное желание обладать ею ничем он не смог заглушить. Он соблазнил красавицу Вирсавию, а узнав что она замужем за его полководцем решил любой ценой заполучить ее себе в жены. Так уж велика была необузданная страсть царя к прекрасной женщине. И властитель отдает тайный приказ, что бы с поля сражения муж Вирсавии не вернулся домой. Что и было безоговорочно выполнено. И хотя в то время у Давида уже был большой гарем, Вирсавия стала его любимой женой до конца его дней.
Тогда-то и произошло событие, ставшее на века притчей. По повелению Господа, пришел к царю Давиду пророк Нафан и начал рассказывать историю о том как «в одном селении жили два человека: богатый и бедный. У богатого было очень много мелкого и крупного скота, а у бедного ничего, кроме одной овечки, которую он купил маленькой и растил ее вместе со своими детьми; она ела, пила, спала вместе с ним и была для него как дочь. Но пришел к богатому человеку странник. Чтобы угостить странника, богатый пожалел своих овец и волов, а взял овечку у бедняка и заколол ее для своего гостя».
И тут Давид, разгневавшись, прервал собеседника и воскликнул: «Клянусь Богом!Человек, сделавший это, достоин смерти, а за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это и не имел сострадания».
И тогда понял Давид, что сам себя приговорил к смерти, и сказал Нафану: «Согрешил я перед Господом», а в ответ услышал: «Господь снял с тебя грех твой; ты не умрешь, но умрет родившийся у тебя сын-первенец». А еще пророк предсказал царю суровые испытания войнами, что впрочем и случилось в ближайшем будущем.
К слову, Авессалом позже поднимет восстание против отца. И его жизнь также оборвется трагически. Будучи красавцем с белокурыми длинными вьющимися волосами, он погибнет во время сражения, запутавшись ими в ветвях дерева. Давид тяжело переживал гибель и этого сына.
И еще один сын царя Давида, Адония, чуть было не предал отца, решив взойти на престол. Однако мудрая Вирсавия взяла с Давида обещание помазать на царство их сына Соломона, умного, спокойного и верного. Давид дал обещание Вирсавии и сдержал его, и Соломон стал третьим царем Израиля и Иудеи.
В искусстве образ великого царя нашел свое отражение во всем многообразии противоречивости характера и поступков Давида. Он вдохновлял многих художников и скульпторов разных эпох.
Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:
Две ошибки царя Мидаса
Фригийский царь Мидас остался в памяти человечества благодаря двум обстоятельствам: его ненасытной жажде золота и ослиным ушам, которыми его наделил Аполлон.
Однако состязание между Аполлоном и Паном, тем не менее, состоялось: каждый из них, естественно, рассчитывал получить пальму первенства. Решающее слово было за судьёй, то есть Мидасом.
Рогатый, покрытый шерстью Пан играл на свирели, дудочке пастухов. Аполлон перебирал пальцами струны божественной лиры (кифары).
Поначалу всё шло гладко: сомнений в успехе Аполлона не было. А вот итог оказался непредсказуемым, совсем не таким, какого ожидал повелитель муз.
Поскольку Мидас решил быть не только справедливым, но и непреклонным в своих решениях, а козлоногий игрец на простенькой дудочке произвёл на него куда большее впечатление чем Аполлон со своей мечтательной лирой, он присудил безоговорочную победу Пану, а бога искусств однозначно признал побеждённым. За такое кощунство Аполлон наградил судью ослиными ушами, а в глазах потомков суд Мидаса стал синонимом суда самоуверенного невежды.
Это была вторая ошибка Мидаса. Первую он совершил незадолго до этого. Причиной её стала неуёмная жажда золота.
Обрадованный Дионис в награду за возвращение Силена пообещал царю исполнить любое его желание. Мидас, долго не раздумывая, попросил бога вина, любящего праздники и веселье, сделать так, чтобы всё, к чему царь прикоснётся, моментально превращалось в золото. Дионис слово своё сдержал, и желание Мидаса было исполнено.
Однако существует ещё и иная версия пропажи Силена, выставляющая фригийского царя в не столь благородном свете. Будто бы Силен вовсе и не сбивался с пути, а Мидас сам приготовил ему ловушку, велев подмешать вино в воду источника, из которого Силен утолял жажду. Ничего не подозревавший Силен, быстро захмелев, потерял бдительность, тут-то мидасовы слуги и опутали его заранее приготовленными верёвками.
Если принять во внимание эту версию, то становится понятным, почему Мидас не сразу возвратил Силена Дионису: ведь чем дольше отсутствовал Силен, тем щедрее могла оказаться награда за его возвращение.
Как бы то ни было, награду Мидас получил, и можно было приступать к безудержному умножению своих богатств, предвещенных ему в детстве. Когда Мидас был ребёнком, муравьи таскали ему пшеничные зёрна, суля в будущем несметные богатства. Теперь богатства были у него в руках.
Нетрудно понять, что терзание жаждой и голодом были всякий раз наказанием, карой. Тантал, к примеру, страдал за то, что желая испытать богов на предмет их всеведения, подал им в качестве угощения блюдо, приготовленное не из нежного мяса ягнёнка, а из плоти собственного сына, им же ради этого заколотого.
За жестокость по отношению к своим сыновьям был наказан и Финей, собственноручно ослепивший их по навету злой мачехи.
Что касается царя Мидаса, то он был наказан муками жажды и голода за жадность: более всего он жаждал золота. И он получил его в несметных количествах. Так почему же исполнение заветного желания оказалось для Мидаса не наградой, а наказанием? И какой из всего этого можно сделать вывод?
Так или иначе, вывод здесь может быть один: знайте, что желать своим близким и что просить для них у всесильных богов.
От собирания Мидасом земного не тянется ли ниточка родства к поклонению ветхозаветному золотому тельцу, о котором рассказывается в Библии? Когда Моисей, иудейский вождь, пророк и законодатель, поднявшись на гору Синай, чтобы войти в общение с Богом, оставался там сорок дней и сорок ночей, соплеменники Моисея, встревоженные его долгим отсутствием, призвали священника Аарона, брата Моисея, и потребовали, чтобы он сделал им новых богов. Они полагали, что Моисея они больше уже не увидят, и контакт с Богом, осуществлявшийся через него, будет утрачен. Аарон, поддавшись их требованиям, велел принести золотые украшения, из которых и был выплавлен золотой телец, ему стали поклоняться и приносить жертвы. Богом становилось творение собственных рук.
Мидас тоже поклонялся творению собственных рук, ведь он творил золото из всего, к чему прикасался, ставя при этом золото превыше всего.
Он был наказан не только за жадность, едва не погубившую его самого, но был наказан, прежде всего, за убогость своего внутреннего мира, в котором ничему, кроме золота, не нашлось места.
Итак, происшествие с золотом, едва не стоившее Мидасу жизни, было первой его ошибкой. Как же царь, приговорённый к смерти переизбытком всё прибывающего жёлтого металла, грозившего погрести его под собой, сумел всё-таки выйти из столь затруднительного положения?
А вот Финею в этом смысле повезло куда больше: его спас от голодной смерти счастливый случай. Объедавших его гарпий отогнали от него проплывавшие в это время аргонавты, направлявшиеся за золотым руном в Колхиду.
Мог ли рассчитывать на подобную случайность Мидас, затаившийся в своём дворце, вдали от путей, ведущих героев к их славным подвигам? Да и чтобы он мог предпринять для собственного спасения? Но разве стал бы он сидеть, сложа руки, смиренно ожидая гибели?
Мидас снова кинулся к Дионису, но теперь уже с совсем другой просьбой. Он умолял его забрать этот проклятый дар, суливший ему скорую погибель.
Бог Дионис не заставил его просить дважды. Он внял мольбе алчного, едва не угробившего себя царя, повелев ему искупаться в источнике. Как только это было сделано, источник, освободивший Мидаса от тяжёлого бремени, стал золотоносным, а сам Мидас, вынырнув, наконец, из своих голодных мук, с аппетитом поел, навсегда утратив способность превращать в золото всё, к чему он прикасался.
Что же предпринял Мидас на этот раз? Нет, он не кинулся к Аполлону с мольбой избавить его от ослиных ушей. Он поступил гораздо проще: соорудил себе шапку-колпак особой конструкции, в которую можно было легко спрятать ослиные уши, и не расставался с ней ни днём, ни ночью.
Однако расчёты Мидаса утаить ото всех свои ослиные уши, упрятанные под шапку, не оправдались. Да и могло ли быть по-иному? Не случайно же говорится в Библии (и даже не один раз) о том, что «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу» (Мк.4:22; Мф.10:26; Лк. 8:17; 12:2).
Как же могло случиться, что, несмотря на усилия Мидаса сохранить в тайне свои ослиные уши, весть о них, срамя царя, вырвалась из дворца и беззастенчиво пошла гулять по свету?
Дело в том, что у царя был персональный цирюльник (парикмахер и врач в одном лице), регулярно по утрам приводивший в должный порядок его завидную шевелюру и внушительную бороду. Стало быть, от цирюльника утаить наличие ослиных ушей было невозможно. Цирюльнику внятно и доходчиво объяснили, что ему грозит в случае разглашения этой наипозорнейшей для репутации царя тайны. Перепуганный цирюльник поклялся молчать до гроба и унести эту тайну с собой на тот свет.
Ослиные уши царя, которые он лицезрел ежедневно, не давали ему покоя. Они лишали его сна: так не терпелось хоть с кем-нибудь посудачить о них! Разрываясь между страхом поплатиться за разглашение тайны и желанием эту тайну непременно разгласить, цирюльник, наконец, нашёл способ примирить непримиримое. Уединившись на берегу пруда, он вырыл там небольшую ямку, в которую жарко прошептал о том, что у царя Мидаса ослиные уши, и зарыл её.
Освободившись от тягостного бремени, довольный собой, он поспешил во дворец к своим привычным обязанностям.
Тем временем из ямки, в которую упали слова, исторгнутые горячим шепотом из души цирюльника, вырос тростник, прошелестевший на весь свет про тщательно скрываемую царём тайну. Так тайна Мидаса становится секретом Полишинеля: все знают про ослиные уши Мидаса, но благоразумно помалкивают, делая вид, что ничего про них не знают.
Как уже говорилось, причиной появления у Мидаса ослиных ушей стала обида Аполлона за признание победы в музыкальном состязании не за ним, златокудрым красавцем, а за козлоногим хвостатым Паном.
Но так ли всё было на самом деле? Действительно ли, ослиные уши стали для Аполлона лишь местью царю за собственное поражение? И случайно ли то, что орудием возмездия оказались тогда ослиные уши?
Как могло случиться, что участниками музыкального состязания, судьёй в котором стал Мидас, оказались два таких разных бога как Аполлон и Пан?
И могло ли быть простой, ничего не значащей случайностью, также и то, что состязавшиеся между собой за первенство боги играли на разных инструментах: Аполлон на лире, Пан на свирели? То, что в руках козлоногого Пана оказалась именно свирель, случайностью не было. Ведь изобретателем этого полюбившегося пастухам инструмента и был сам Пан.
Имеет объяснение и то, почему Пан осмелился вызвать на состязание Аполлона. Божество лесов и полей, до того уродливое внешне, что его собственная мать ужаснулась, взглянув на порождённое ею чадо, и бросилась бежать, оставив младенца в лесу, это уродливое божество вызвало на соревнование красавца Аполлона, надеясь превзойти его хоть в чём-нибудь. Уродство бросало вызов красоте, низшее божество стремилось занять в нашем сознании место божества высшего.
Правда, и прекрасному Аполлону тоже случалось бывать отвергнутым женщинами. Одной из них оказалась нимфа Дафна, которая предпочла стать лавром, чтобы не быть возлюбленной красавца-бога. Её примеру последовала и пророчица Кассандра, нимфой не бывшая и потому не превратившаяся в дерево, а наказанная разгневанным Аполлоном тем, что её предсказаниям перестали верить. И это принесло человеческому роду множество тяжких бед. Только все эти факты вряд ли могли стать для козлоногого Пана хоть каким-то утешением.
Богиня Афина, прокляв флейту, бросила её прямо на дорогу, а силен Марсий (некое подобие Пана), не раздумывая, подобрал её и научился играть столь виртуозно, что, распираемый гордостью, дерзнул, как и Пан, потягаться в мастерстве игры с самим Аполлоном.
Вызов наглеца Аполлон принял, без труда победил его и наказал тем, что содрал с незадачливого флейтиста кожу, приговорив её висеть на дереве, стеная и содрогаясь при каждом дуновении ветерка. Так что Мидас ещё легко отделался, получив в наказание от Аполлона всего лишь ослиные уши.
Надо сказать, что духовыми инструментами пренебрегала не только богиня Афина. Отрицательно относился к ним и Пифагор. Он рекомендовал грекам не только самим не играть на флейтах, но советовал даже избегать слушать игру на них, поскольку подобная музыка возбуждает в человеке нездоровье, склоняя его к вспышкам агрессии.
Того же мнения относительно духовых инструментов придерживался и философ Платон, чётко разделявший всю музыку на два рода: один из них действует на сознание, активизируя в нас человеческое и усмиряя животное; другой, наоборот,- воздействует на подсознание, усыпляя в нас человеческое и пробуждая животное.
Что же касается конкретно флейты, то считалось, что она будто бы восходит к кости, напоминая её своей вытянутой формой. Кость же, в свою очередь, мыслилась вместилищем низшей души, роднящей нас с животными.
Так что нетрудно догадаться, почему Мидасу больше пришлась по душе мелодия из свирели Пана: он и сам был больше настроен на животное в себе, чем на человеческое.
Совсем иное дело струнные: арфа, лира или кифара, на которой играл Аполлон, трогая её чуткие струны. Кифара обязана своим происхождением греческому богу Гермесу, как-то подобравшего с земли верхнюю половинку панциря черепахи и приладившему к нему туго натянутые бычьи жилы. (Кстати, изобретение отвергнутой богиней Афиной флейты иногда тоже приписывалось Гермесу).
Если свирель Пана, как и родственная ей флейта Гермеса, считались низшими, недостойными богов инструментами, то струнным в мире древних легенд и мифов отводилась совсем иная роль. Так, в древней Элладе было принято погребать героев вместе с их арфами: считалось, что присутствие арфы облегчит уходящему из жизни переход в мир иной. Примерно так думали и древние скандинавы: арфа представлялась им лестницей, связующей землю с небом.
Известно, что играя на кифаре божественный Орфей (сын бога Аполлона и музы Каллиопы) умел усмирять зверей и зачаровывать деревья. А бог Амфион (сын бога Зевса и смертной женщины), играя на кифаре, подаренной ему самим Гермесом, побуждал камни самостоятельно укладываться в нужное место стены, воздвигаемой им вместе с братом Зетом вокруг города Фивы, где царём будет суждено стать Эдипу.
Как же всё-таки тема человека может оказаться привязанной к таким богам как Аполлон и Пан, состязавшихся в игре на разных музыкальных инструментах? Зачем боги вовлекают в свои тяжбы и споры людей, если это так печально заканчивается? Мидас выбирал одного из двух богов, но выбор этот был призван открыть выбирающему глаза на самого себя. Каков твой выбор, таков и ты сам.
Ослиные уши были знаком неблагополучия во внутреннем мире Мидаса, знаком, выводящим наружу, на всеобщее обозрение утаиваемое и сокрытое, сокрытое не только от других, но, возможно, и от самого Мидаса. Ослиные уши были в данном случае не только способом наказать самоуверенного невежду, показав его самому себе таким, каков он есть, но ещё и побудить царя захотеть стать другим. Как же ещё иначе можно было бы избавиться от ослиных ушей, как не стать другим? Правда, сам Мидас этого, к сожалению, не понял.
Случайно ли то, что наказанием Мидасу оказались именно ослиные уши? И не перекликаются ли эти уши (пусть даже и весьма опосредованно) с тем, что не раз говорится об ушах в Библии, в Ветхом и в Новом Завете?
Так, в Псалтири читаем: «есть у них уши…но не слышат» (Пс. 113:14). То же самое говорится и в книгах пророков Исайи (Ис. 43:8), Иеремии (Иер. 5:21). Иезекииля (Иез. 12:2).)
Исследователями Библии было отмечено, что словосочетание «имеющие уши» (вариант: «кто имеет уши») встречается в Новом Завете 17 раз. Ни одна фраза не повторяется в Новом Завете чаще.
Почему же ушам и слушанию предаётся в Священном Писании такое значение? Не потому ли, что проблемы с ушами были, очевидно, не только у одного Мидаса.
Смертному человеку увидеть Бога невозможно, разве что во сне, как увидел Его во сне юноша Иаков, бежавший из дома, украв первородство у брата (Быт. 28:13). То, что человеку невозможно увидеть Бога подтверждается и словами самой Библии: «Бога никто никогда не видел» (1Ин. 4:12). Ветхозаветному Моисею было дано увидеть Господа только в спину, уходящим от него. (Исх. 33:20;23). Апостол Павел, тогда ещё Савл, увидел Его как Свет и после этого на три дня лишился зрения (Деян. 9:3;9).
Но хотя Бога невозможно увидеть, Его, тем не менее, можно услышать, как слышали Его в разные времена библейские патриархи и пророки. Его дано было слышать Аврааму и Моисею. Не потому ли древнеегипетские жрецы и считали именно ухо самым совершенным из всех данных человеку органов восприятия, гораздо более совершенным, чем глаза, получившие статус первенства в эпоху Возрождения?
Хотя Мидасовы ослиные уши и были не только наказанием, но ещё и способом побудить царя стать другим, сам Мидас избрал, как уже говорилось, другой путь: он спрятал свои ослиные уши под хитроумно сконструированной им самим шапкой, наивно полагая, что если об его ослиных ушах никто не узнает, то проблема окажется решённой.
Эта шапка, благодаря Мидасу, царствовавшему во Фригии, получила название фригийского колпака. Как ни странно, многим он пришёлся по вкусу: его стали носить не только подданные легендарного царя, но и другие малоазийские греки, что обеспечило ему и широкое распространение и долгую жизнь.
Затем фригийские колпаки красного цвета стали носить рабы, ссылаемые в наказание на галеры. С галерами был связан и мятежный марсельский полк, на солдатах которого, с пением «Марсельезы» вступавших в охваченный огнём Париж, тоже были фригийские колпаки. Введённый Мидасом в обиход головной убор был вновь вознесён на гребень популярности волнами Великой Французской революции (1787-1794), эмблема которой в виде молодой женщины во фригийском колпаке, с ружьём в одной руке и трёхцветным флагом в другой, изображена Эженом Делакруа на картине «Свобода, ведущая народ».
Понятно, что ослиные уши Мидаса изобличали заземлённость внутреннего мира царя. Но о чём повествует тростник, разгласивший тайну об этих ушах? И может ли быть простой, ничего не значащей случайностью то, что в сюжет о Мидасе тема тростника вплетается дважды: сначала через козлоногого Пана, игравшего на тростниковой свирели, а затем через цирюльника царя, чьим голосом и стал выросший из ямки тростник?
Может быть, цирюльник царя Мидаса и не предполагал, что его слова, доверенные вырытой на берегу ямке, прорастут шелестящим на ветру тростником, и что весть об ослиных ушах царя разлетится по всему свету. Но его страсть поделиться тайной хоть с кем-нибудь (посплетничать об ушах царя) была столь велика, что произошло именно так.
Не была ли наказанием и царю Мидасу его зависимость от собственного слуги? Хотя Мидаса в рабство никто не отдавал, и сам царь никого не убивал, в зависимость от слуги он попал из-за своих ослиных ушей. Он стал рабом страха перед разоблачением. Только страх этот был обоюдным: царь боялся разглашения порочащей его тайны, слуга же боялся наказания за её разглашение.
То, что царь, призванный управлять своими подданными, оказывается в подобном положении, говорит о многом, и, прежде всего, о том, какой он царь.
Подведём итоги. Можно ли думать, что царь Мидас совершил две ошибки, одна из которых едва не лишила его жизни, а за другую он поплатился обретением ослиных ушей. Так ли это на самом деле? А может быть, это были не две разные ошибки, а одна и та же, лишь повторенная дважды?
Действительно, так ли уж отличается по существу едва не погубившая Мидаса жажда золота от признания им Пана победителем над Аполлоном в их музыкальном состязании? Тем более, что истоки и одной и другой ошибки лежат во внутреннем мире самого Мидаса. Совершив одну ошибку и кое-как выпутавшись из её последствий, Мидас не сумел извлечь из произошедшего должного урока и потому повторил её же ещё раз, хотя уже и в иной форме.