За что пушкина уважают современники
Мадам Жизнь
Познавательно-развлекательный проект
За что мы ценим Пушкина?
6 июня мировое сообщество отмечает день рождения Александра Сергеевича Пушкина. Роль Пушкина как родоначальника нашей новой литературы, общепризнанна. Оставив в стороне различного рода литературные путы, условности, он явил миру новое направление. Подлинная и всесторонняя народность, самобытность, оригинальность, чистота языка – основные характеристики творчества Пушкина.
Пушкин поднял планку русской литературы на новую высоту. Он сделал русскую литературу великой в России, и, вместе с тем, одной из наиболее значимых в мировой культуре. Пушкин впустил струю свежего воздуха и дал возможность писателям и поэтам последующих поколений стать великими.
«Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв».
Пушкин стоял у истоков создания национального русского языка. Во главу угла он поставил «средний слог», сроднив его и с «книжным» языком («высоким слогом») и с «низким слогом» (просторечными и простонародными формами фольклора и устного речевого общения).
Отныне все стили имели равное право на существование. Они самостоятельно, вне зависимости от жанров, выступали «естественными словесными красками при изображении действительности или выражении характера. Тем самым в творчестве Пушкина было преодолено жанровое мышление, и в русской литературе на весь XIX в. утвердилось мышление стилями».
…Пушкин так любил жизнь. Но нелепая дуэль отняла её. Александр Сергеевич до последнего надеялся на благоприятный исход событий после страшной дуэли. Просил у жены моченой морошки, и она кормила его с ложечки. Но лучше поэту не становилось. Его жизнь оборвалась…
«О нет, мне жизнь не надоела,
Я жить люблю, я жить хочу,
Душа не вовсе охладела,
Утратя молодость свою…»
Хочется сказать «спасибо» нашему русскому классику. За те годы, пусть и недолгие, что он творил. За стройный слог и мудрость строк, за поданный нам образец. За эмоции и проникновенность.
«…И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал…»
А.С.Пушкин
Автор статьи: Ирис Ревю
Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.
Как вспоминали Пушкина его современники? Ко дню рождения поэта
«Пушкин — наше все». «Пушкин — основоположник русского литературного языка». Мы привыкли к пафосному отношению к великому поэту, вклад которого в становление русской поэзии невозможно переоценить. Не случайно, именно в день его рождения, 6 июня, отмечается День русского языка.
Но иногда возникает странное ощущение, ощущение некой нарицательности образа такого близкого нам поэта. Разумеется, существуют множество изданий, посвященных не только творчеству, но и личной жизни Александра Сергеевича, биографий, где человек выступает сквозь бронзу памятников.
Есть даже раздел литературоведения и истории литературы — пушкинистика (пушкиноведение), возникший еще в XIX веке с первой обширной биографии поэта, написанной литературным критиком Анненковым.
Именно в свидетельствах очевидцев, людей, лично знавших Александра Сергеевича, и проступает его портрет.
Известно, что Пушкин находился под впечатлением одного из пророчеств петербургской гадалки. И тем удивительнее сам факт смертельной дуэли.
Молодой поэт в этот же день успел убедиться в провидческом даре немки. Она сказала, что его ждет разговор о службе и письмо с деньгами. Сначала Пушкин скептически отнесся к гаданию — о службе он не думал, а деньги мог получить только от отца без всякого письма, ведь он жил в его доме. Но выйдя из театра, столкнулся с графом Орловым, который посоветовал оставить министерство и начать военную карьеру. А дома ждало письмо от какого-то лицейского товарища, который перед отъездом решил вернуть Пушкину старый долг.
Пушкин дорожил приятельскими отношениями с Вульфом, находя в нем внимательного слушателя. Именно ему первому он прочел «Полтаву», с ним много обсуждал героев «Евгения Онегина». Вульф говорил:
Многие из мыслей, прежде чем я прочёл в «Онегине», были часто в беседах глаз на глаз с Пушкиным в Михайловском пересуждаемы между нами, а после я встречал их, как старых знакомых.
Узнавал Вульф себя во Владимире Ленском, а своих сестёр — в Татьяне и Ольге. Поэт часто посещал соседей и в отсутствие своего приятеля свел знакомство с его сестрами.
Позже, в воспоминаниях, одна из них будет описывать поэта как человека чрезвычайно простого, веселого, даже шаловливого. Он любил моченые яблоки, а в доме ими заведовала ключница Акулина Памфиловна. Девицы шли уговаривать старую ворчунью выдать им яблок, а Пушкин шутил:
Акулина Памфиловна, полноте, не сердитесь! Завтра же вас произведу в попадьи.
И, как известно, сдержал слово, сделав ключницу героиней «Капитанской дочки». 
Ю. М. Непринцев, «Пушкин в Михайловском (эскиз)», 1938 г.
Фото: Источник
Сохранилось множество свидетельств людей, близко знавших великого поэта. Именно они создают наиболее полный портрет Пушкина, делая его ближе и понятней. Человек вдохновения, чрезвычайно любивший жизнь, умевший ценить высшее проявление красоты — простоту, народность, естественность, величайшую, глубинную мудрость. Именно это отличает русский литературный язык, именно это «откроет» в нем Пушкин.
За что вы любите Пушкина?
Откройте любой учебник по литературе и вы там непременно найдёте абзац, в котором говорится следующее: Пушкина читали и любили всегда; во все дни существования российской культуры не бывало на свете более великого поэта; и при жизни, и после смерти Пушкин не имел достойных литературных соперников.
И действительно огромное количество книголюбов называют себя почитателями Пушкина. Однако среди этих людей не найдётся и пяти процентов способных оправдать свою любовь к творчеству поэта. На вопрос “за что вы любите Пушкина?” они отвечают, подобно девятиклассникам перед учителем: “за его вклад в русскую литературу, за его замечательные стихи.”
Мало кто задумывается: если бы Александр Сергеевич не погиб на дуэли может быть тогда его имя не обросло настолько колоссальным вниманием? Ведь именно из-за двухсотлетнего культивирования Пушкинского наследия в массовом сознании образовалась заразительная мысль: если мы любим читать, то мы обязаны любить Пушкина, а причины для этого сами найдутся. Но что это за причины, и должны ли они существовать? Давайте порассуждаем об этом.
Справедливости ради стоит заметить, что Александр Сергеевич действительно много сделал для развития русской литературы. Главным его достижением считается значительное расширение границ поэтической художественной речи. Такие авторы как Сумароков, Тредьяковский, Державин писали в основном для дворянства и были далеки от народных языковых норм. Даже в наше время читая их произведения не многие из нас сумеют обойтись без словаря под рукой. Благодаря Пушкину русский литературный язык стал более доступным в следствии чего к книгам потянулись не только дворяне, но и простой народ. За это он безусловно заслуживает уважения, как литературный деятель. Однако те самые “почитатели Пушкина” называют его настоящим эталоном и выразителем русской поэзии.
По правде говоря влияние Пушкина на дальнейшую судьбу русской литературы распространилось не слишком далеко. Тот же Лермонтов пытался приблизиться к лирическому стилю Александра Сергеевича лишь на раннем этапе своего творчества. Не желая быть постоянным подражателем он постепенно отходил от Пушкинского влияния и в итоге создал собственный стиль. Если Пушкин больше времени уделял форме и чистоте образов не особо заморачиваясь над содержанием, то Лермонтов напротив подчинял форму содержанию, приводя алегорические образы и символы. Лермонтов был вдохновлен поэзией Пушкина, но не являлся продолжателем его традиций.
Вспомним ещё и Гоголя, которого также определяют, как “наследника Пушкина”. Однако творческие пути обоих изначально были разными. Пушкин, как писатель изображал жизнь со строгим реализмом, он наблюдал за жизнью, пытался постичь её. Гоголь же описывая жизнь выражал собственные идеи и взгляды. Николай Васильевич и вправду многим обязан своему коллеге и другу. Пушкин хлопотал о постановке Гоголевских пьес, давал ему творческие советы, подкидывал идеи для произведений. Сам же Гоголь, пусть и был под влиянием мнения своего приятеля, все-таки сохранил творческую индивидуальность. Так что едва его можно назвать Пушкинским последователем.
В различных вариантах биографии Пушкина я не встречал ни одного упоминания об окружающей его толпе учеников. Выходит, что он не особо был заинтересован в так называемых наследниках, а изменения, которые поэт внёс в русский литературный язык не являлись частью какого нибудь заготовленного плана. Он делал это по наитию, прекрасно осознавая, какую литературу требовал читатель того времени. Пушкин и вправду сделал литературу другой, но не создал её заново. Великие писатели и поэты, творившие после Пушкина, признавали его как гения, как идейного вдохновителя, но не как учителя. Каждый из них был самобытен и шёл своим отнюдь не Пушкинским путем, а те авторы, которые подстраивались под него, так и остались скучными подражателями.
Из этого следует, что Пушкин не являлся эталоном русской литературы, пусть и был одним из ярчайших её представителей.
О творчестве Пушкина было написано бесчисленное количество статей, большинство из которых словно копируют друг друга. Один из главных элементов, объединяющий такие работы, это утверждение о том, что он был не просто литератором, а настоящим моралистом, духовным учителем, чем-то вроде мессии.
Ранее уже говорилось, что произведения Пушкина имеют чисто описательный характер и не предлагают ничего, кроме жизненных реалий, из которых читатель уже сам должен сделать вывод. Но неугомонные “почитатели поэта” так и ищут в его строках моральные проповеди. Однако прежде, чем определять Пушкина, как духовного учителя необходимо обратиться к его личности.
Современники поэта в своих воспоминаниях описывают его, как человека со взрывным характером и крайне неустойчивой психикой. Он позволял себе неуместные колкости и дерзости при этом сам легко раздражался от самой безобидной шутки в свой адрес. В учёбе он не проявлял особых стараний и даже грубил преподавателям. Так же он очень резко воспринимал критику. Кто-то скажет, что эти черты были свойственны ему лишь в юные годы. Но нет. Дальше становилось только хуже. За неучтивостью и агрессивным поведением следовал безудержный разгул и разврат, соблазнения чужих жён, конфликты доводящие до драк и дуэлей, беспечность и влезание в огромные карточные долги. Но главная черта, присущая Пушкину, это его безпричинная ревность. Подумайте, разве может человек с подобным списком недостатков рассматриваться в роли духовного учителя?
Многие из вас спросят: “неужели у Пушкина не было положительных качеств?”. Разумеется были. Иногда он умел вести себя благородно и ценил это в других людях, был красноречивым и невероятно эрудированым. Император Николай 1 называл Пушкина умнейшим человеком России. Простым разговором он мог увлечь кого угодно. Как и в любом человеке в нем было намешано много плохого и много хорошего. Но поймите, этого не достаточно, чтобы говорить о Пушкине, как о моральном идеале.
Поэтому в его произведениях нет никакого духовного наставничества, они находятся за пределами добра и зла и несут в себе не истину, а собственное виденье автора, оставляя читателю самому решать, согласиться с ним или опровергнуть.
Однако произошло то, что должно было произойти. После трагической гибели поэта общество стало забывать обо всех постыдных деяниях, которые он совершал до дуэли с Дантесом и шире открывать глаза на его литературные достижения. До людей дошло осознание того, что они потеряли выдающегося поэта. Именно тогда о нем заговорили, как о светочи культуры, как о солнце русской поэзии. Как бы кощунственно это не звучало, но Александр Сергеевич ушёл из жизни очень своевременно, оставив потомкам огромное количество шедевров и навсегда закрепив за собой статус национального гения.
ДОЛЖНЫ ЛИ МЫ ЛЮБИТЬ ПУШКИНА?
Итак. В ходе данных рассуждений мы пришли к выводу, что Пушкин не был олицетворением всей русской литературы и не являлся моральным авторитетом, а рещающим фактором в обретении всеобщего признания и многовековой славы стала его гибель. Но цель этой статьи не в том чтобы подорвать чьи-то убеждения. Я лишь хотел донести до вас, что будучи книголюбом вовсе не обязательно боготворить Пушкина. Постарайтесь быть честными и ответьте себе на вопрос: действительно ли вам нравится его поэзия? Каждый человек имеет право на собственное мнение и никто не станет вас за это осуждать.
А если вы на самом деле любите Пушкина, то окажите добрую услугу его памяти, отбросьте устаревшие шаблоны и проявите немного искренности, что бы назвать личные причины, по которым вы его полюбили.
Возможно некоторые из вас спросят: “Почему для тебя это так важно?”. Да потому что я действительно люблю Пушкина и причин для этого у меня множество. С его поэзией связано одно очень яркое событие в моей жизни. Однажды я давольно сильно разругался с любимой девушкой. Предмет ссоры рассказывать не буду, слишком личное. Скажу лишь, что правда была не совсем на моей стороне. Долгое время я не находил себе места. Пытался позвонить ей, но она не брала трубку. Наконец я решил пойти более романтическим. путем: взял гитару и направился к её дому. Она жила на втором этаже, поэтому мне пришлось лезть на дерево. Помню её ошеломленный взгляд, когда взглянув в окно она увидела меня сидящим на ветке с инструментом в руках. Тогда она открыла форточку и крикнула мне, что бы я немедленно слезал. Но сделав вид, что не услышал её, я начал петь. И как вы думаете, какую песню? Романс на стихотворение “Я вас люблю, хоть я бешусь”. Впервые за несколько недель я увидел её улыбку.
Вот что стало главной причиной, по которой я полюбил поэзию Пушкина. Скажу честно, мне мало интересны его литературные достижения и то, каким он был в жизни, я благодарен Пушкину за то, что он стал (пусть и очень маленькой) частью одного из самых чудесных моментов в моей жизни.
Вот такие дела, друзья. Теперь вы расскажите о своём отношении к Пушкину. Не важно, любите вы его или нет. Главное, что бы вы говорили правду.
ЗА ЧТО ЧЕСТВОВАТЬ ПУШКИНА?
ЗА ЧТО ЧЕСТВОВАТЬ ПУШКИНА?
Недалек столетний пушкинский юбилей. В Москве уже заседают комиссии по чествованию памяти поэта, уже вырабатывается юбилейный церемониал.
Но за что в СССР чествовать Пушкина? Неожиданный вопрос этот был поставлен месяца три-четыре тому назад в «Известиях» Вересаевым. Теперь его повторяет в «Красной нови» Георгий Чулков. Оба возмущены. Оба с притворной наивностью ищут ответа в трудах критиков марксистов, и не находят его.
Если следовать Д. Благому, «нашему компетентнейшему литературоведу», выходит, что «Пушкина мы любим потому, что он очень хорошо изобразил с дворянской точки зрения переход от одних хозяйственных форм к другим». «Но, — довольно резонно спрашивает Чулков, — стоит ли уж так его за это любить?»
Можно допустить, что Пушкин был нравственно уступчивым человеком, шедшим иногда на компромисс с совестью. Но вот что пишет тот же Д. Благой, вскрывая, как он выражается, пушкинское «творческое тайное тайных», по поводу «Опричника»:
«Поэт силою нудит свое оторопелое вдохновение вихрем мчаться вперед под перекладинами виселичных столбов, задевая за трупы повешенных».
Это — намек на декабристов. Вересаев восклицает: «Даже при жизни Пушкина никакие Булгарины не печатали о Пушкине подобных гнусностей. Перед нами не Пушкин, каким мы его знаем, а оголтелый, горящий усердной местью, царский прихвостень, потерявший стыд ренегат, нагло бросающий вызов всем честным людям».
Цитаты из Д. Мирского, ставшего на защиту Пушкина и упрекавшего Д. Благого в вульгаризации марксизма:
«Пушкин подличал перед реакцией».
«У Пушкина лакейство проникает в самую сердцевину творчества».
«Пушкину было свойственно вульгарное приспособленчество».
Другие критики повторяют приблизительно то же самое. «В активе пушкинской поэзии оказывается одна только красота», да и то красота «дворянская». У рабочего читателя должно составиться представление, что Пушкин ему совершенно не нужен. Чулков подчеркивает, что «на тысячи страниц сборника “Литературного наследства” нет ни одного нового слова о Пушкине». Исследователи и критики занимаются биографическими мелочами, вопросами текста, полемикой или домыслами, вроде домыслов кн. Мирского.
За что чествовать Пушкина? Непоправимое горе: Ленин не успел сказать «своего слова о поэте». Теперь, очевидно, единственная надежда — на его великого преемника. Он разъяснит. Он укажет. Чулков пытается дать указания и сам, но его едва ли кто-нибудь услышит и примет всерьез.
Как не вспомнить при чтении этих сетований рассказ Льва Толстого о мещанине, сошедшем с ума от тщетного желания понять, за что Пушкину поставлен памятник, «монамент». История повторяется. Советские марксисты в разрешении «проблемы», очевидно, не сильнее того саратовского обывателя.
Читатели помнят, должно быть, заметку, помещенную под этим заглавием в нашей газете две недели тому назад. То, о чем в ней говорилось, было на первый взгляд курьезно и смешно. Но только на первый взгляд… Под прикрытьем очередной советской нелепости был в ней затронут вопрос глубокий и даже тревожный.
Георгий Чулков, в союзе с Вересаевым, обрушился на критиков-марксистов. Приближается, — пишет он в «Красной нови», — пушкинский юбилей. Предстоят празднества, речи, заседания, чествования. «Массы» вправе требовать, чтобы им разъяснили, чем Пушкин велик, и почему он им нужен? Но марксисты не разъясняют. Они совершенно согласны с тем, что Пушкина чествовать необходимо, но когда дело доходит до мотивировки — отмалчиваются или утверждают всего-навсего, что Пушкин отлично отразил переход от одних хозяйственных форм к другим. Так ли это важно? Другие указывают на литературные «красоты», тут же, впрочем, намекая, что Пушкин был слабым, дрянненьким человеком. Возможны ли красоты чисто внешние при таком «дрянце» внутри? Если даже возможны, велика ли им цена? Должны ли ими дорожить массы? А между тем они, эти массы, Пушкина любят (по сведениям Чулкова — «больше, чем Маяковского») и ждут, чтобы им помогли понять, чем вызвана эта их привязанность к поэту, давным давно исчезнувшему, и за что Россия должна быть ему до сих пор благодарна?
Оставим в этой полемике ее специфически-совет-скую сторону. Она сравнительно мало интересна. Чулков очень наивен или очень коварен, ставя перед марксистами (или, что вернее и что много хуже, «сталинистами») задачу, которую никак не могут разрешить… Но не будем и смеяться. Не будем притворяться, что нам в этом деле все ясно, и что если бы вместо олухов-москвичей пустили в советскую печать мудрецов-эмигрантов, они мгновенно все разобрали бы, доказали и растолковали так, что вопрос стал бы прост, как дважды два четыре. Правда, эмигрантская работа была бы, вероятно, тоньше, чище: не связанные необходимостью говорить о товарообмене или вырождении дворянства, мы сослались бы на всечеловечность, божественную свободу духа и прочие прекрасные вещи. Пристойность была бы соблюдена, видимость исчерпывающего, убаюкивающего истолкования была бы найдена — но и только. Мы с глубочайшей несомненностью чувствуем, что Пушкина следует чествовать, надо любить и помнить, как мало кого из людей, живущих в России. Но ведь этого не отрицают и там: как ни комично звучит на наш слух «больше Маяковского», на слух советский это высшее признание. Там свои крайности, у нас свои — и, добавлю, у нас беда отчасти в том, что о Пушкине (если это не специальные писания пушкинистов) принято не столько говорить, сколько восклицать, не допуская мысли, отвергая критику, покрывая все попытки понимания облаками молитвенно-восторженных фимиамов. Я знаю людей, которые с некоторой опаской ожидают пушкинского юбилея и именно из-за этих «облаков», именно из-за неизбежности потоков трескучего и пустого красноречия, которые в эти дни прорвутся — и как, в самом деле не разделить их опасений? Но об этом мимоходом, это другая тема — не буду отвлекаться. В заметке было упомянуто про саратовского мещанина, о котором когда-то рассказал Толстой. Удивительный рассказ этот многими, вероятно, забыт, — а над ним стоит подумать. Толстой, как всегда — предельно резок и настойчив в разоблачении всяких условностей:
— В самом деле, — пишет он, — надо только представить себе положение человека из народа, когда он по доходящим до него газетам и слухам узнает, что в России духовенство, начальство все лучшие люди России открывают памятник великому человеку, благодетелю, славе России, Пушкину, про которого он до сих пор ничего не слышал. Со всех сторон он читает или слышит об этом, и полагает, что если воздаются такие почести человеку, то, вероятно, человек этот сделал что-нибудь необыкновенное, или сильное, или доброе. Он старается узнать, кто был Пушкин, и, узнав, что Пушкин не был богатырь или полководец, но был частный человек и писатель, он делает заключение о том, что Пушкин должен был быть святой человек и учитель добра, и торопится его прочесть… («Что такое искусство?»).
Мещанин прочел Пушкина — и сошел с ума, будучи не в силах понять, зачем это архиереи и генералы воздают неслыханные почести человеку только тем и славному, что «писал стихи о любви». Толстой Пушкину знает цену. Но он не знает, что сказать сумасшедшему человеку, пришедшему к нему искать ответа на свои сомнения и как его образумить. О, конечно, любой учитель словесности, любой средний литератор с успехом в каких-нибудь десять минут справился бы с задачей, ответил бы этому несчастному «мещанину» и, жонглируя всечеловечностью или духовной свободой, все бы ему объяснил. Но Толстой не справился с задачей. Над историей сумасшедшего читателя Пушкина многие в свое время смеялись, рассмеются и теперь. Бред какого-то больного тупицы, стоит ли о нем долго говорить! Но, повторяю, подчеркиваю: Толстой не знает, что тупице ответить. Едва ли, однако, он был глупее тех, которым самый вопрос кажется ребяческим и ничтожным! Марксисты недостаточно изловчились, он, Толстой, не хочет изловчаться, — но по существу Георгий Чулков мог бы обратить свои сарказмы и на него.
Тема Пушкина, тема «о Пушкине» потому так остра и трудна, что это есть тема искусства, его места, его значения в мире — одна из самых «проклятых» загадок, какие есть у людей. Не существовало в России писателя, который был бы в такой мере художником, как Пушкин, только художником в чистейшем и совершеннейшем виде. Оттого размышление о Гоголе, о Достоевском, о том же Толстом, о Лермонтове, о Тютчеве, всякая попытка истолкования их, при всей внешней сложности мотивов, гораздо проще и доступнее. У них есть за что «зацепиться», у них концы не спрятаны в воду, над ними никто не сойдет с ума. Как ни темен Гоголь, например, но он яснее Пушкина, потому что поддается разложению на элементы: когда человек взволнован Гоголем, допустим даже — плачет над Гоголем, он может отдать себе отчет в причинах волнения. Пушкин же волшебник, охраняющий свои тайны. В чем дело? — иногда спрашиваешь себя. Ну, да, «красоты», красота: блеск стиха, образы, эпитеты… Конечно, красоты налицо — и самые первостепенные! Но, ведь, когда Татьяна бродит в опустевшем онегинском доме или появляется на петербургском балу, тут в этих навеки-неповторимых стихах звенит такая грусть, тут дребезжат такие глубочайше-музыкальные струны, что невозможно о поэтических красотах и говорить! Да исчезает и сама Татьяна. Стихи написаны будто о всей жизни, о всем, что было с людьми, о всем, что с ними будет… Нет, даже касаться этих строк не надо, потому что с ними сразу впадаешь в сентиментальную болтливость. Но Пушкин за эту многословную чувствительность не ответственен. Он рассказывает незамысловатую историю о неудачном увлечении мечтательной девушки, он сочиняет «стихи о любви» («часто очень неприличные», — добавляет Толстой). Больше ничего. Может быть, это нам только чудится, что он куда-то уносится, дальше и выше непосредственного смысла своих слов?
Так возникает недоумение. Если бы надо было растолковать, за что ставятся памятники Гоголю, худо ли, хорошо ли — «мещанин» понял бы. Обличал, бичевал, высмеивал, страдал, поучал, молился, умер… Легенда более или менее складывается. Но у Пушкина «звуки сладкие», а за ними жизнь, не дающая ни урока, ни примера, ни с церковной, ни с светски-гражданской точки зрения. По опыту многие знают, что стоит только заикнуться о недоумении, как в ответ раздается брань, фыркание с пожиманием плеч и вздыманием очей к небу. Новая, мол, писаревщина, позор, мракобесие — и так далее. Но брань большей частью скрывает лишь лень разума или бессилие его. Царь поэтов, вечное возвышающее значение искусства, — все это мы знаем. Но как убедить человека, — который вдруг пожелал бы в этом усомниться и который в праве усомниться, — как убедить его, что еще и теперь, после всех мировых потрясений, в этих трех-четырех небольших томиках со стихами «о любви» заключен свет, ему необходимый, таится свет, для него спасительный, этого толком не знает, пожалуй, никто. Для объяснения великой общенародной (или обще-массовой) важности Пушкина нужны софизмы, нужны туманы или, в крайнем случае, нужно предположение, будто народы и «массы» ставят свои эстетико-литературные запросы впереди всяких других. Противоречие особенно мучительно в том, что для себя, про себя, в личном, так сказать, разрезе величие и значение Пушкина абсолютно-непреложно, — и только признание за этим величьем какой-то общеобязательности и общеочевидности наталкивается на трудности, в которых тем сильнее вязнешь, чем настойчивее хочешь в них разобраться. Между чудом непосредственного впечатления и выводами, делаемыми по привычке, нет логической связи.
Кстати, по поводу туманов. Их возникновением мы обязаны, главным образом, Достоевскому и его знаменитой речи. Как ни парадоксально это звучит, именно с этой речи началось наше отдаление от Пушкина, то, чего никаким пушкинизмом не искупить: обожествление всегда происходит за счет уменьшения человечности. Что такое речь Достоевского? Гениальная поэма — но не о Пушкине, а о том, кто ее произнес. Пушкинского в ней нет ничего, и чтобы почувствовать всю рознь между ней и ее предметом, стоит только мысленно сравнить любую страницу этой речи с любой пушкинской строкой: пропасти, пропасти, пропасти отделяют одно от другого, и не может быть, чтобы в этой исступленно-вдохновенной декламации был дан ключ к той простоте, к тому целомудрию и сдержанности. Что-то не так, что-то в этих плавно-пророческих периодах неладно, и не мы это ощущаем, а Пушкин заставляет нас это ощутить. Я не хочу сравнивать с Достоевским Белинского: конечно, это люди не одинакового калибра, не одинакового дара (впрочем, после того грубого и поразительного в своей самоуверенности вздора, который был недавно обращен по адресу Белинского в одной русской газете, не грех бы и перегнуть, как говорится, чашу весов в другую сторону!). Но в деле понимания Пушкина Белинский может многому научить именно потому, что он с Пушкиным «не мудрил». Прочесть после книги Гершензона, например, статью Белинского — истинное утешение и наслаждение. Это ничего, что он то свысока похлопает «уже слегка устарелого» поэта по плечу, то заметит, что стихи Майкова «изящнее» пушкинских, это можно простить… Но только у Белинского, с его исключительным чутьем, был к Пушкину настоящий ключ, а, главное, он стушевывался, отступал на второй план, говоря о Пушкине, не пользовался случаем излить личные догадки и тревоги, как Достоевский, как позднее Блок в своей двусмысленной и странной предсмертной речи. У Белинского — живое ощущение Пушкина, он его любит, ничуть не обожествляя, и потому лучше чувствуя («Je ne le respecte pas — parce que je l’aime», — заметил, если не ошибаюсь, Стравинский о Моцарте)… Все-таки, глубже того, что он сказал об «Онегине», не сказал в литературе о Пушкине никто ничего.
Если даже не удовлетвориться Белинским вполне (конечно, у него сплошь и рядом после ярчайших вспышек, — «младенческий лепет», как выразился Блок), он хорош тем, что дает противоядие от напыщенных и уклончивых условностей. Пушкин, Россия, искусство, народ — с Белинским все возвращается на свое место. А там, где исчезла внешняя нарочитая путаница, мысль легче работает, и она, в конце концов, должна найти выход из тупика, в котором бьется. Выход, ведь, наверное, есть. Найти его, ведь, непременно надо.
Данный текст является ознакомительным фрагментом.