За что уважали чехова современники
Шапочка Е. А. Поночевная И. Ю.: А. П. Чехов и писатели современники (Биобиблиографический справочник )
В справочнике представлены биобиблиографические материалы, сопряжённые с темой 2-й Всероссийской научно-практической конференцией «А. П. Чехов в библиотечно-информационном пространстве России». Предметом изучения авторов данного справочника стали ныне редко упоминаемые имена издателя и писателя Алексея Сергеевича Суворина, романиста Петра Дмитриевича Боборыкина, литератора и педагога Евгения Михайловича Гаршина. Все они в той или иной мере были известны Чехову, а с А. С. Сувориным писателя связывала тесная дружба.
Составители выражают благодарность за содействие Владиславу Протасову (Таганрог) и Роману Яровому (Саратов).
«Всё сложится, когда мы умрём»,
– сказал Чехов Бунину незадолго до смерти.
Антон Павлович Чехов в рассказе «Литературная табель о рангах» писал: «Если всех живых русских литераторов, соответственно их талантам и заслугам, произвести в чины, то:
1. Действительные тайные советники (вакансия).
2. Тайные советники: Лев Толстой, Гончаров.
3. Действительные статские советники:
4. Статские советники:
Островский, Лесков, Полонский.
5. Коллежские советники:
Майков, Суворин, Гаршин (Всеволод – Е. Ш.),
Буренин, Сергей Максимов, Глеб Успенский,
Катков, Пыпин, Плещеев.
6. Надворные советники:
Короленко, Скабичевский, Аверкиев, Боборыкин,
Горбунов, гр. Салиас, Данилевский, Муравлин,
Несмотря на шутливость чеховской «литературной табели», в ней видны действительные симпатии и антипатии автора к современным ему литераторам. К вопросу о «рангах» в литературе и искусстве Чехов в шутку и в серьёз в своих письмах возвращался неоднократно. При этом первым номером он неизменно ставил Льва Толстого, утверждая при этом, что «в литературе маленькие чины также необходимы, как и в армии».
Информационное пространство России в. не было столь обширно, как в XXI веке. Многие общественные деятели были знакомы лично. Некоторые литераторы выступали и как литературные критики.
Нововременский Суворин, протокольно пишущий Боборыкин и непохожий Чехов часто попадали не только в переписку, дневники современников, но и в литературные обзоры. К тому несколько примеров.
Две выписки из дневника хорошего знакомого Чехова И. Л. Леонтьева-Щеглова: 1октября 1889года: «Боборыкин и Чехов две крайности представителя нашей общественной расшатанности: первого при всяком появлении зря ругают на чем свет, а второго превозносят за всякий водевильный пустяк». Август 1891 г: «В одном маленьком рассказе Чехова больше чуется Россия, чем во всех романах Боборыкина».
В газете «Новости дня» в рубрике «Страничка из письма», которую вел (настоящая фамилия автора Л. Г. Мунштейн) появилось следующее:
Прочёл я Чехова «Три года»
И Боборыкина «Ходок»…
Пусть Чехов пишет больше строк,
А Боборыкин … От извода
Бумаги, перьев и чернил
Его сдержать не хватит сил.
Пусть Чехов скуп, зато он мил:
Всё у него так просто, ясно,
И в то же время так прекрасно…
Растёт, растёт его успех,
Но Чехов милых «Пёстрых писем»
Был как-то больше независим,
И веселей звучал для всех
Его здоровый бодрый смех.
«ценил сочинения брата за язык, приравнивания к произведениям Тургенева, Боборыкина».
Запись из дневника Суворина 14 мая 1896 свидетельствует «будто Александр III проездом в Москву, 13 мая 1894 г., на юг, пожелал посмотреть труппу Малого театра. Дали пьесу Боборыкина «Собою». Он остался доволен исполнением, но не пьесою, которую нашел скабрезною».
Издателя Суворина и писателя Чехова связывали откровенная дружба и взаимная привязанность. Их личная переписка длилась 17 лет. Они встречались, они вместе путешествовали. В издании Суворина вышли в свет отдельные книги произведений Чехова. Это сборники «В сумерках» (1887), «Рассказы» «Хмурые люди» (1890), «Пьесы» (1897), некоторые другие.
В 1898 году между Чеховым и Сувориным возникли расхождения. В известном деле Дрейфуса Суворин показал себя явным сторонником антисемитизма и вообще борьбы со всякими «инородцами». Отношения Суворина и Чехова приняли формальный характер, пути их разошлись.
Алексей Сергеевич Суворин много сделал для России как просветитель, как издатель сочинений русских и иностранных классиков художественной литературы, ученых, философов, современных ему писателей. Особенной популярностью пользовалась серия «Дешевая библиотека», основанная в 1879 году. Вместе с историком С. Н. Шубинским Суворин основал журнал «Исторический Вестник» и был его издателем до конца жизни. С 1895 года Суворин стоял во главе литературно-артистического кружка «Малый (суворинский Е. Ш) театр».
Суворин, тяжело заболев, лечился в Европе. Последнее лето 1912 года провел в Царском Селе, где и умер.
Перечень публикаций А. С. Суворина
1. А. Суворин. Отверженный: Очерки // Отечественные записки. – 1863. – N1. –С. 20–69.
2. А. Суворин. Алёнка: Картины народной жизни // Отечественные записки. – 1863. – N7. – С. 1–59; N8. – С. 354– 408.
8. Суворин А. С. Не пойман не вор: Пословица в 1-м действии. 1894. 32 с.
9. Суворин А. С. Вопрос; Комедия в 4-х действиях и 5 картинах. СПб, 1902. 155 с.
10. Суворин А. С. Дмитрий самозванец и царевна Ксения: Драма в 5-ти действиях и 8-ми картинах. СПб, 1902. 110 с.
Учился в Казанском университете на юридическом факультете, в Дерптском на медицинском факультете, в 1861 в Петербургском университете он завершил образование, сдал экзамен на степень кандидата права.
В своем шедевре “Василий Теркин” (“Вестник Европы», 1892) Боборыкин сделал попытку нарисовать нового человека деревни, вышедшего в люди благодаря собственным усилиям. Роман «Перевал» (1894) посвящен проблеме сближения отечественной буржуазии и интеллигенции и основанию теории «малых дел».
Знакомство Чехова и Боборыкина состоялось в 1889 году, когда Чехов передал Боборыкину, как заведующему репертуарным отделом в театре Горевой, водевиль «Предложение» Тогда же состоялось их личное знакомство. Боборыкин оставил воспоминания о Чехове.
Между Чеховым и Боборыкиным промелькнула короткая переписка. Вл. Немирович-Данченко вспоминал, что «корифей русской литературы, Боборыкин» доставлял себе такое удовольствие: «каждый день непременно читать по одному рассказу Чехова». Сам Боборыкин вспоминал об этом так: «Мне было рекомендовано врачами читать как можно меньше. По утрам, за кофе, в столовой, где я всегда был один за ранним временем, я положил себе: прочитывать по одному рассказу [Чехова], никак не больше. Но меня они стали так «забирать», что я охотно преступил эту порцию и читал по два и больше рассказов». Боборыкин писал об этом и в письме к Чехову 5 июля 1889 года: «…рискуя утомить единственный зоркий для работы глаз, с трудом отрывался от них: это заменит Вам жалкие излишние любезности».
В повести «Однокурсники» излагаются впечатления от чеховских спектаклей на сцене Художественного театра. Герой романа П. Д. Боборыкина «Однокурсники» признавался (в связи с «Дядей Ваней»), что он был потрясен спектаклем, но старался стряхнуть с себя его наваждение, душа его просила чего-то иного, в результате героем овладело даже недомогание: хотелось вырваться из этого нестерпимо правдивого изображения жизни, где точно нет места ничему светлому, никакой неразбитой надежде.
Перечень публикаций П. Д. Боборыкина
2. Боборыкин Пётр. Ребёнок: Драма в пяти действиях// Библиотека для чтения. 1861. Т. 161. Кн. I. С. 1-59. [Посвящается княгине М. Н. Дондуковой-Корсаковой].
4. Петр Нескажусь. Невинные размышления начинающего: Фельетон // Библиотека для чтения. 1861. Т. 167. Кн. IX. С. 2-28.
6. Нескажусь. Невинные размышления начинающего: Фельетон // Библиотека для чтения. 1861. Т. 168. Кн. XI. С. 1-14.
8. Боборыкин П. Полжизни: Роман в двух книгах. Кн.: Личные итоги // Вестник Европы. 1873. Кн. XI. С. 113 228.
21. Боборыкин П. Без мужей: Повесть. Памяти великого мастера. Ч. Вторая// Вестник Европы. 1884. Кн. V (май). С. 36-94.
24. Боборыкин П. Безвестная: Рассказ // Вестник Европы. 1886. N 5. С. 128-160; N6. C. 492-541.
«Новгородские древности», «Общественное и воспитательное значение археологии», «Критические опыты», «Русская литература XIX века» и некоторых других.
Известны его воспоминания о брате Всеволодовиче Михайловиче «В. М. Гаршин. Воспоминания», «Литературный дебют Всеволода Гаршина», «Как писался Рядовой Иванов».
Молодой учёный Р. В. Яровой (Саратов) причисляет Евг. Гаршина «К числу несправедливо забытых общественно-литературных деятелей России конца XIX начала XX века», а также он представил его как литератора широкого профиля, талантливого критика, педагога и популяризатора науки широко известного среди своих современников.
М. А. Протопопов в своих «Письмах о литературе» ставил Евг. Гаршина в один ряд с такими известными литераторами XIX века, как А. Л. Волынский, Д. С. Мережковский, К. М. Фофанов и даже А. П. Чеховым.
Чехова и Гаршина не связывало личное знакомство, также не отмечена их переписка. Однако в своих «Литературных беседах» Евг. Гаршин неоднократно критически отзывался о творчестве Чехова.
В ноябре 1888 году Чехова затронула очередная критика Е. Гаршина. В письме к известному поэту Плещееву Чехов спрашивал: «Читали ли Вы наглую статью Евгения Гаршина в «Дне»? Мне прислал ее один благодетель. Если не читали, то прочтите. Вы оцените всю искренность этого злополучного Евгения».
Казалось, пути А. П. Чехова и Е. М. Гаршина не соединимы. Однако они сошлись в начале 1900-х годов в Таганроге, куда Гаршин переехал с семьей. С 1901 года он был директором коммерческого училища и жил при нем. 5 ноября 1903 года Чехов передал поклон Гаршину (а значит, и простил) в ответ на сообщение в письме двоюродного брата Владимира Митрофановича Чехова из Таганрога о том, что Гаршин интересовался Чеховым.
После смерти Чехова Е. Гаршин принял горячее участие в деле увековечивания памяти писателя. 30 октября 1904 года газета А. С. Суворина «Новое время» писала: «В Таганроге нарождается «Чеховский кружок» по инициативе директора коммерческого училища Е. М. Гаршина. Цель кружка собрать «живую старину» об А. П. Чехове. Председателем избрали статского советника Е. М. Гаршина».
Кружок оказывал научную и финансовую помощь библиотеке и музею имени А. П. Чехова. Члены кружка изучали творчество Чехова, местные архивы, устраивали вечера, делились воспоминаниями о жизни и деятельности знаменитого уроженца на страницах газет. Особенно плодотворной была деятельность кружка в год 50-летия со дня рождения А. П. Чехова. Е. М. Гаршину принадлежит идея устроить в доме рождения писателя мемориальный музей. Задуманное свершилось значительно позже, но мемориальная доска была установлена в 1910 году.
С отъездов в 1911 году Е. М. Гаршина из Таганрога на новое место работы в Симферополь (предположительно это был перевод по службе) и с открытием в 1914 году Чеховской комнаты при городской библиотеке, деятельность Чеховского кружка изменилась и во многом потеряла свое значение, однако формально сохранялась вплоть до 1920 года.
О жизни Е. М. Гаршина в советское время известно крайне мало. Скончался он в Петербурге в 1931 году.
Перечень публикаций Е. М. Гаршина
30. Гаршин Е. М. Русская литература XIX века: Опыт истории новейшей русской словесности в биографиях, характеристиках и образцах. Пособие для средних учебных заведений и для самообразования. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1893. Т. 1., вып. 2. 191 с.
32. Е. Г. Гуревич Я. Г.// Энциклопедический словарь Брокгауза Ф. А. и Ефрона И. Е. СПб., 1893. Т. 9. С. 911.
33. Е. Г. Де-Пуле М. Ф.// Энциклопедический словарь Брокгауза Ф. А. и Ефрона И. Е. СПб., 1893. Т. 10. С. 421-422.
34. Гаршин Е. Дистервег (Friedrich-Adolf-Wilhelm Diesterweg)// Энциклопедический словарь Брокгауза Ф. А. и Ефрона И. Е. СПб., 1893. Т. 10А. С. 671-672.
37. Е. Г. Крестовский В. В.// Энциклопедический словарь Брокгауза Ф. А. и Ефрона И Е. СПб., 1895. Т. 16. С. 651.
40. Гаршин Е. М. Поэзия Я. П. Полонского// Я. П. Полонский. Его жизнь и сочинения: Сборник историко-литературных статей / Сост. В. И. Покровский. М., 1906. С. 135-156.
Чехов и его современники
Г. Бялый, Чехов и русский реализм. Очерки, Л., «Советский писатель», 1981, 400 с.
Очерки Г. Вялого посвящены наиболее значительным явлениям реалистической русской литературы конца XIX века – Чехову, Михайловскому, Г. Успенскому, Гаршину, Короленко; почти совсем нет (и это необычно для работ подобного рода) сопоставлений литературы конца века с великими предшественниками, прежде всего с писателями 60-х годов. Очевидно, такое авторское самоограничение не случайно: Г. Бялого занимает энергия, переданная литературой чеховского времени наступающему XX веку. И потому Горький предстает в основном как ученик Короленко, как внимательный и придирчивый читатель Чехова и его современников.
Самый интересный, на наш взгляд, в книге очерк «Поэзия чеховской поры», включающий подробный анализ творчества С. Надсона и миниатюры о К. Фофанове, К. Случевском, А. Апухтине, А. Голенищеве-Кутузове, К. Льдове, В. Соловьеве, Н. Минском, Д. Мережковском. Ученый обращается к проблеме соотношения стиха и прозы в самый «непоэтический» период русской литературы и отмечает, что «прозаическая речь в это время сама начинает тяготеть к поэзии… Прозаики заботятся теперь о том, о чем раньше думали прежде всего поэты, – о передаче неясных, неуловимых душевных состояний и настроений, о повествовательном тоне, который делает музыку» (стр. 175). Так, «импрессионизм» Чехова, «трагедийность» Гаршина и «нервность» Г. Успенского получают дополнительный (и во многом объясняющий их) отсвет. Согласно литературоведческой традиции, поэзия какого-либо периода может группироваться вокруг имени или личности великого поэта, но уж никак не прозаика. Нас не удивляет «поэзия пушкинской поры», но кто решится связать определенный период в развитии стиховой речи с именами Толстого, Достоевского или даже Тургенева. Богу богово, Толстому с Достоевским – прозу и философию, а поэзию середины века – Некрасову, как сатиру – Салтыкову-Щедрину… Однако искусство не признает департаментов и вицмундиров, о чем спокойно и просто напомнил Г. Бялый (указав, например, на плотный слой «надсоновской речи» в размышлениях героев Чехова).
. «Чеховская пора», – казалось бы, ничего неожиданного нет в этой формулировке, она носится в воздухе не одно десятилетие. И все же, помнится, никто не рискнул столь последовательно, как Г. Бялый, применить это понятие в конкретном анализе литературного процесса. Автор не обходит стороной творчество – Толстого, но при этом не вдается в схоластические упражнения по поводу «величины» этих художников, исходит из реальной литературной ситуации конца XIX века. Чехов – это завершение XIX века и открытие века XX, Чехов – это «совершенно новые… формы писания» (Л. Толстой), новый тип художественного мышления, повлиявший, как известно, и на творчество позднего Толстого.
С позиций строгой научной объективности Г. Бялый опровергает (я бы даже сказала – уничтожает) одну из наиболее прочных «отрицательных легенд» о Михайловском. Еще в конце 50-х годов ученый определил объективно-историческое значение деятельности Михайловского-идеолога, отнюдь не исчерпывающееся более поздней полемикой его с марксистами. В очерке «Чехов и Н. К. Михайловский», исследуя восприятие критиком творчества Чехова, автор доказывает, что истинное мнение Михайловского не может быть целиком сведено к резким публицистическим высказываниям. Из привычной триады «не увидел, не принял, не оценил» относительно правомерной оказывается лишь формула «не принял», а остальные элементы, как Показывает Г. Бялый, принадлежат ленивой легенде, ибо в «укоризненных словах Михайловского (по поводу «Палаты N 6″. – П. О.) дано довольно точное описание художественной манеры Чехова и вполне ясное определение характера взаимоотношений автора с читателем» (стр. 133). Эстетическая чуткость критика и его же система ценностных установок предстают как конфликт «ума и сердца», доктрины и непосредственного ощущения.
Очерк о Михайловском принципиально важен и новизной трактовки материала, и четкостью методологических приемов автора. Литая фигура «властителя дум» и «идейного деспота» оказывается куда сложнее, чем считали некоторые современники и вслед за ними – недостаточно внимательные исследователи. Подробный разбор беллетризованных очерков Михайловского «Вперемежку» отчетливо показывает, что «доктринер» был затронут всеобщим скептицизмом в той же мере, как и его менее темпераментные современники, что жесткие оценки критика в ряде случаев объясняются не слепым следованием догме, а конкретно-историческими условиями: чтобы услышали «все» («все» в 80-е годы несколько «глуховаты»), приходится порой и крикнуть… Одно из труднейших для анализа качеств общественного сознания России на рубеже веков – пресловутая «тенденциозность» – обретает в изложении Г. Бялого реальную объемность: человек этого времени ищет свою дорогу на идеологическом распутье, дорожит обретенными идеями, неустанно доказывает их истинность, но постоянно ощущает, что «абсолютность» его находок существует только для него самого, что в «равнодушной» и «аполитичной», как он считает, новеллистике Чехова есть и завораживающая красота, и несомненная правота… Антропологизм и субъективизм философии Михайловского, таким образом, рассматриваются в процессе ориентации конкретной личности в мире – и идейная драма критика предстает как драма предпочтения, выбора между «идеей» и «впечатленьями бытия», как результат недоверия к самому себе, как драма самонасилия. Все это заставляет искать «отражение» человека типа Михайловского в творчестве Чехова, и такими типами будут, очевидно, не Серебряков или доктор Львов, а Николай Степанович («Скучная история») и Николай Алексеевич Иванов…
Думается, заслуживает самого пристального внимания аналитический метод, негромко, без деклараций, предложенный Г. Бялым: рассматривать и художественные и публицистические произведения как живую, то есть изменяющуюся, реакцию человека на мир в целом, в контексте неостановимого личностного самоопределения. Такой подход не только позволяет с максимальной точностью реконструировать условия и процесс творчества, но и имеет огромный воспитательный эффект, предполагая особую – личностную – подготовленность литературоведа: высокую культуру, способность не третировать явления, которые по ряду объективных обстоятельств оказались на периферии внимания науки.
Сегодня, когда тезис «литературоведение должно быть искусством» приобретает все большее число сторонников, когда литературоведы ориентируются зачастую на беллетристическую или «философическую» увлекательность, на памфлетную остроту, на сенсацию (что порой ведет к превращению классики в «канву» для авторских соображений по тому или иному поводу), – методологическая «олимпийская старомодность» книги Г. Бялого обнадеживает. Можно, оказывается, не спешить, не суетиться, можно не подстраиваться под господствующий стиль, можно быть самим собой. Г. Бялый верен идейно-социологическому направлению в литературоведении, но не принимает сейчас (как не принимал в работах 30 – 50-х годов) его крайностей и ограничений.
Сторонников «социологического» литературоведения, как известно, обвиняли в основном в недооценке энергии самой художественной структуры. Что ж, исследователи 60 – 70-х годов стерли многие «белые пятна» в этой области… Не вот прошло некоторое время, и сквозь лабиринт «эстетического анализа», сквозь упоительные сложности ритма, мотивов, сюжета, как дерево сквозь камень, прорастает извечный вопрос искусствознания – «зачем?»… Наступает, очевидно, тот этап, когда литературоведение не сказать чтобы быстро, но неуклонно переходит от «молекулярного» уровня анализа к изучению культуры как «организма». И здесь очень важно напомнить о средоточии искусства, о его творце и главном «предмете» – о личности художника. Таким своевременным напоминанием и является книга Г. Вялого, где деятельность каждого литератора конца века представлена как социокультурная необходимость, где человек ценен постольку, поскольку он необходим другим людям.
Среди очерков, составивших сборник, наименее удачной, на мой взгляд, следует признать статью «Талант человеческий». Реализм В. М. Гаршина». Гаршин, в отличие от остальных «героев» книги, выглядит только традиционным «печальником за человечество», его глубинные связи с современниками изображены пунктирно, а разбор его рассказов странно поверхностен. Досадно, конечно, но без издержек не обходится ни одна работа. Когда же исследователь доверяет самому материалу, а не собственным некогда сказанным словам о нем, – рушатся инертные представления, разбиваются легенды и возникает сложный процесс нравственных и идейных поисков людей разнонаправленных и разномасштабных, но навсегда объединенных одним жестким понятием – «современники».
Говоря о ценности научной работы, мы чаще обращаем внимание на ее, так сказать, материальную сторону: на документальную новизну, на яркость трактовки, на постановку или решение вопросов, которые нам в данный момент представляются особенно актуальными. Работа же Г. Бялого, как мне кажется, наиболее ценна своим педагогическим эффектом, развернутой демонстрацией культуры литературоведческого анализа. И в этом смысле его книга «чеховская» – глубокое и спокойное свидетельство того, что наука о литературе, как и само служенье муз, не терпит суеты…
Несравненный человек (современники об А. П. Чехове)
Эта фотография сделана в Ялте в 1902 году. Видите, как ласково смотрит Антон Павлович на своих четвероногих друзей! Это Тузик и Каштан, о котором вы прочитаете дальше. Чехов любил собак и часто давал им забавные клички… В Мелихове у него были две таксы: Хина и Бром.
Конечно, вы знаете “Каштанку”. И рассказ “Мальчики”, где говорится о двух гимназистах, начитавшихся Купера и Майн-Рида, вам тоже знаком. А некоторые из вас, возможно, читали повесть о том, как мальчик Егорушка едет по степи, – повесть, от которой веет степным ветром и запахами трав.
Если даже вы читали всего только один из этих рассказов, вы все равно уже успели полюбить Чехова. Это такой писатель, которого нельзя не полюбить.
Разумеется, ваша дружба с Чеховым ещё впереди. Пройдут годы, и творчество Чехова прочно войдет в вашу жизнь. Чехов никогда не обращался к читателю с назиданиями, но без его тонких, глубоких, полных горького юмора рассказов мы все были бы немного иными.
Здесь вы прочитаете отрывки из воспоминаний. Таким запомнился Антон Павлович Чехов своим друзьям и современникам. Это только отдельные чёрточки, но, может быть, с их помощью вы хотя бы отчасти представите себе живого Чехова. Много лет прошло со дня рождения писателя, но вот он стоит перед нами, милый и близкий, и мы глубоко чувствуем его любовь к людям и отвращение ко всему показному, мишурному, его чуткость и нежность, его твердость и мужество. Прав был один из друзей Чехова, написавший о нём: “Придёт время, когда поймут и то, что это был не только “несравненный” художник, не только изумительный мастер слова, но и несравненный человек”.
“Антоша – ученик 1-го класса Таганрогской гимназии – недавно пообедал и только что уселся за приготовление уроков к завтрашнему дню. Урок по латыни трудный.
Антоша Чехов – таганрогский гимназист.
Антоша обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать перевод. Отворяется дверь, и в комнату входит отец Антоши, Павел Егорович.
– Того. – говорит Павел Егорович. – Я сейчас уйду по делу, а ты, Антоша, ступай в лавку и смотри там хорошенько.
У мальчика навёртываются слезы.
– В лавке холодно, – возражает он, – а я и так озяб, пока шёл из гимназии.
– Ничего.
– На завтра уроков много.
– Уроки выучишь в лавке. Ступай да смотри там хорошенько. Скорее! Не копайся!
. Едва ли многим из читателей и почитателей покойного Антона Павловича Чехова известно, что судьба в ранние годы его жизни заставила его играть за прилавком роль мальчика-лавочника в бакалейной лавке среднего разряда. Антон Павлович прошёл из-под палки эту беспощадную подневольную школу целиком и вспоминал о ней с горечью всю свою жизнь. Ребёнком он был несчастный человек”.
“Мы оба были зимой на французской Ривьере. Мы шли “зимней весной” в летних пальто, среди тропической зелени и говорили о молодости, юности, детстве, и вот что я услыхал:
– Знаешь, я никогда не мог простить отцу, что он меня в детстве сёк.
А к матери у него было самое нежное отношение. Его заботливость доходила до того, что, куда бы он ни уезжал, он писал ей каждый день хоть две строчки”.
В. И. Немирович-Данченко
“В те годы семья Чеховых жила на Садовой, в Кудрине, в небольшом красном уютном домике. Внизу меня встретили сестра Чехова и младший брат, Михаил Павлович, тогда ещё студент. А через несколько минут по лестнице сверху спустился и Антон Павлович. 
Вид окрестностей Таганрога. Рисунок младшего брата писателя, Михаила Павловича Чехова.
Передо мною был молодой и ещё более моложавый на вид человек, несколько выше среднего роста, с продолговатым, правильным и чистым лицом, не утратившим ещё характерных юношеских очертаний. В лице Чехова, несмотря на его несомненную интеллигентность, была какая-то складка, напоминавшая простодушного деревенского парня. И это было особенно привлекательно. Даже глаза Чехова, голубые, лучистые и глубокие, светились одновременно мыслью и какой-то почти детской непосредственностью. Простота всех движений, приёмов и речи была господствующей чертой во всей его фигуре, как и в его писаниях. Вообще в это первое свидание Чехов произвел на меня впечатление человека глубоко жизнерадостного. Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья. И вместе угадывалось что-то более глубокое, чему ещё предстоит развернуться, и развернуться в хорошую сторону”.
“. Я отправилась навестить мою бывшую кормилицу, жившую в деревне близ станции Лопасня. Она оказалась больна, как тогда говорили, чахоткою. Я очень встревожилась и стала допрашивать, есть ли там доктор.
Она ответила мне:
– Не бойся, родимая, дохтур у нас тут такой, что и в Москве не сыщешь лучше. Антон Павлович. Уж такой желанный. Такой желанный – он и лекарства мне все сам дает”.
Т. Л. Щепкина-Куперник
“Один только раз я видел, как он рассердился, покраснел даже. Это было, когда мы играли в “Эрмитаже”. По окончании спектакля у выхода стояла толпа студентов и хотела устроить ему овацию. Это привело его в страшный гнев”.
“. Одну собаку звали Тузик, а другую Каштан, в честь прежней, мелиховской Каштанки. Ничем, кроме глупости и лености, этот Каштан, впрочем, не отличался. Антон Павлович легонько отстранял его палкой, когда он лез с нежностями, и говорил с притворной суровостью:
– Уйди, уйди, дурак. Не приставай.
И прибавлял, обращаясь к собеседнику, с досадой, но со смеющимися глазами:
– Не хотите ли, подарю пса? Вы не поверите, до чего он глуп.
Но однажды случилось, что Каштан по свойственной ему глупости и неповоротливости, попал под колеса фаэтона, который раздавил ему ногу. Антон Павлович тотчас же промыл рану тёплой водой с сулемой, присыпал ее йодоформом и перевязал марлевым бинтом. И надо было видеть, с какой нежностью, как ловко и осторожно прикасались его большие милые пальцы к ободранной ноге собаки и с какой сострадательной укоризной бранил он и уговаривал визжавшего Каштана:
– Ах ты, глупый, глупый. Ну, как тебя: угораздило. Да тише ты. легче будет. дурачок. “
Кабинет Чехова в Мелихове. Зимой окна здесь до половины заносило снегом, и зайцы, став на задние лапки, заглядывали в комнату.
“Я первый раз выступал в настоящем театре, перед настоящей публикой и был очень занят собой.
Не без умысла оставил я верхнее платье не за кулисами, как полагается актерам, а в коридоре партера. Я рассчитывал надеть его здесь, среди любопытных взоров той публики, которую я собирался поразить.
В действительности случилось иначе. Мне пришлось торопиться, чтобы уйти незамеченным.
В эту-то критическую минуту и произошла встреча с Антоном Павловичем. Он прямо подошёл ко мне и приветливо обратился со следующими словами:
– Вы же, говорят, чудесно играете мою пьесу “Медведь”. Послушайте, сыграйте же. Я приду смотреть, а потом напишу рецензию.
Помолчав, он добавил:
– И авторские получу.
Помолчав ещё, он заключил:
– Один рубль двадцать пять копеек.
Признаться, я обиделся тогда, зачем он не похвалил меня за только что исполненную роль.
Теперь я вспоминаю эти слова с умилением.
Вероятно, А. П. хотел ободрить меня своей шуткой после только что испытанной мною неудачи.
Обстановка третьей и последней уцелевшей в моей памяти встречи первого периода знакомства с А. П. Чеховым такова: маленький, тесный кабинет редактора известного журнала.
Много незнакомых людей.
Накурено.
Известный в то время архитектор и друг А. П. Чехова демонстрировал план здания для народного дома, чайной и театра. Я робко возражал ему по своей специальности.
Все глубокомысленно слушали, а А. П. ходил по комнате, всех смешил и, откровенно говоря, всем мешал. В тот вечер он казался особенно жизнерадостным: большой, полный, румяный и улыбающийся.
Тогда я не понимал, что его так радовало.
Теперь я знаю.
Он радовался новому и хорошему делу в Москве. Он был счастлив тем, что к тёмным людям проникнет маленький луч света. И после всю жизнь его радовало все, что красит человеческую жизнь.
– Послушайте! – это же чудесно, – говорил он в таких случаях, и детски чистая улыбка молодила его”.
Чехов и Горький в Ялте.
Антон Павлович Чехов всеми силами помогал крестьянам, в особенности крестьянским ребятам. На его средства построены школы в Талеже, Новосёлках и Мелихове. На фотографии – школа в Новосёлках.
“Это был обаятельный человек: скромный, милый”. Так отзывался о Чехове Л. Н. Толстой. И действительно, это был человек безусловно милый, очень скромный и сдержанный, даже строгий к самому себе. Так, например, когда он был очень болен и табачный дым в его комнате был для него ядом, он не мог и не решался сказать никому, кто дымил у него папиросой: “Бросьте. Не отравляйте меня”. Он ограничился только тем, что повесил на стене. записку: “. Просят не курить” и терпеливо молчал, когда некоторые посетители всё-таки курили.
. Избранный в почетные академики, Чехов написал, как известно, резкий отказ от этого почетного звания, когда узнал, что Горький, также избранный в почетные академики, в этом звании не утверждён царским правительством по приказу самого царя Николая. Только Чехов и Короленко имели мужество поступить так. Иные академики смиренно промолчали и продолжали пользоваться почетом”.
“. Удивительный это был человек по отзывчивости и жизнерадостности. Он давно недомогал, хрипел. Но всего этого он как-то не замечал. Всё его интересовало, кроме болезни. Пытливость, масса юмора и веры в жизнь”.
“Антон Павлович был самым большим оптимистом будущего, какого мне только приходилось видеть. Он бодро, всегда оживленно, с верой рисовал красивое будущее нашей русской жизни”.