За что уважали пушкина
Пушкин глазами современников
Дорогие друзья, от всей души поздравляем вас с Днем русского языка! Неслучайно этот праздник отмечается 6 июня – в день рождения А. С. Пушкина, ведь именно Александр Сергеевич считается основоположником современного русского литературного языка. «Он дал окончательную обработку нашему языку, который теперь по своему богатству, силе, логике и красоте формы признается даже иностранными филологами едва ли не первым после древнегреческого; он отозвался типическими образами, бессмертными звуками на все веяния русской жизни», – писал И. С. Тургенев.
Уже при жизни Пушкина многие понимали гениальность поэта и значимость его творчества для русской культуры. Об этом можно судить по воспоминаниям, оставленным современниками великого литератора. Вашему вниманию мы представляем наиболее интересные выдержки из мемуаров родственников, друзей, знакомых поэта.
Воспоминания о Пушкине
I. Облик
В. А. Нащокина
жена близкого друга Пушкина П. В. Нащокина
Пушкин был невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами необыкновенной привлекательности. Я видела много его портретов, но с грустью должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной красоты его облика — особенно его удивительных глаз.
Это были особые, поэтические задушевные глаза, в которых отражалась вся бездна дум и ощущений, переживаемых душою великого поэта. Других таких глаз я во всю мою долгую жизнь ни у кого не видала.
Говорил он скоро, острил всегда удачно, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти.
Д. Ф. Фикельмон
внучка М.И. Кутузова, знаменитая петербуржская красавица
Пушкин, писатель, ведет беседу очаровательным образом – без притязаний, с увлечением и огнем; невозможно быть более некрасивым – это смесь наружности обезьяны и тигра; он происходит от африканских предков и сохранил еще некоторую черноту в глазах и что-то дикое во взгляде.
М. П. Погодин
писатель, публицист, историк
Ожидаемый нами величавый жрец высокого искусства – это был среднего роста, почти низенький человечек, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, вертлявый, с порывистыми ужимками, с приятным голосом, в черном сюртуке, в темном жилете, застегнутом наглухо, в небрежно завязанном галстуке.
II. Голос поэта
А. П. Керн
возлюбленная Пушкина, знаменитая красавица
Вскоре мы уселись вокруг него, и он прочитал нам своих «Цыган». Впервые мы слышали эту чудную поэму, и я никогда не забуду того восторга, который охватил мою душу. Я была в упоении как от текучих стихов этой чудной поэмы, так и от его чтения, в котором было столько музыкальности, что я истаивала от наслаждения; он имел голос певучий, мелодический и, как он говорит про Овидия в своих «Цыганах»: И голос, шуму вод подобный.
А. С. Хомяков
поэт, художник, основоположник раннего славянофильства
Когда Пушкин хохотал, звук его голоса производил столь же чарующее действие, как и его стихи.
Е. А. Драшусова
знакомая Пушкина, мемуаристка
Пушкин был нехорош собою: смугловат, неправильные черты лица, но нельзя было представить себе физиономии более выразительной, более оживленной, более говорящей, и слышать более приятного, более гармонического голоса, как будто нарочно созданного для его стихов.
Ш. Пушкин в детстве
Л. С. Пушкин
младший брат А. С. Пушкина
Александр Сергеевич Пушкин родился в Москве 26 мая 1799 года [по старому стилю]. До одиннадцатилетнего возраста он воспитывался в родительском доме. Страсть к поэзии проявилась в нем с первыми понятиями: на восьмом году возраста, умея уже читать и писать, он сочинял на французском языке маленькие комедии и эпиграммы на своих учителей. Вообще воспитание его мало заключало в себе русского: он слышал один французский язык; гувернер его был француз, впрочем, человек неглупый и образованный; библиотека его отца состояла из одних французских сочинений. Ребенок проводил бессонные ночи и тайком в кабинете отца пожирал книги одну за другой. Пушкин был одарен памятью
необыкновенной и на одиннадцатом году уже знал наизусть всю французскую литературу.
М. Н. Макаров
фольклорист, писатель и лексикограф
Молодой Пушкин, как в эти дни мне казалось, был скромный ребенок; он очень понимал себя; но никогда не вмешивался в дела больших и почти вечно сиживал как-то в уголочке, а иногда стаивал, прижавшись к тому стулу, на котором угораздивался какой-нибудь добрый оратор, басенный эпиграммист, а еще чаще подле какого же нибудь графчика чувств; этот тоже читывал и проповедовал свое; и если там или сям, то есть у того или другого, вырывалось что-нибудь превыспренне-пиитическое, забавное для отрока, будущего поэта, он не воздерживался от улыбки. Видно, что и тут уж он очень хорошо знал цену поэзии.
Однажды точно, при подобном же случае, когда один поэт-моряк провозглашал торжественно свои стихи и где как-то пришлось:
Александр Сергеевич так громко захохотал, что Надежда Осиповна, мать поэта Пушкина, подала ему знак — и Александр Сергеевич нас оставил. Я спросил одного из моих приятелей, душою преданного настоящему чтецу: «Что случилось?» — «Да вот шалун, повеса!» — отвечал мне очень серьезно добряк-товарищ. Я улыбнулся этому замечанию, а живший у Бутурлиных ученый-француз Жиле дружески пожал Пушкину руку и, оборотясь ко мне, сказал: «Чудное дитя! как он рано все начал понимать! Дай Бог, чтобы этот ребенок жил и жил; вы увидите, что из него будет». Жиле хорошо разгадал будущее Пушкина; но его «дай Бог» не дало большой жизни Александру Сергеевичу.
IV. Внутренний мир поэта
С. А. Соболевский
русский библиофил и библиограф, друг Пушкина, Лермонтова
Отличительною чертою Пушкина была память сердца; он любил старых знакомых и был благодарен за оказанную ему дружбу, — особенно тем, которые любили в нем его личность, а не его знаменитость; он ценил добрые советы, данные ему вовремя, не в перекор первым порывам горячности, проведенные рассудительно и основанные не на общих местах, а сообразно с светскими мнениями о том, что есть честь, и о том, что называется честью.
И. П. Липранди
участник Отечественной войны 1812 года, знакомый А. С. Пушкина
Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления; но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертию, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутительностью, при полном сознании своей запальчивости, виновности, но не выражал её. Когда дело дошло до барьера, к нему он являлся холодным как лёд.
А. О. Россет (Смирнова)
фрейлина, мемуаристка, друг Пушкина, Жуковского, Вяземского
Никого не знала я умнее Пушкина. Ни Жуковский, ни князь Вяземский спорить с ним не могли – бывало, забьет их совершенно. Вяземский, которому очень не хотелось, чтоб Пушкин был его умнее, надуется и уж молчит, а Жуковский смеется: «Ты, брат Пушкин, черт тебя знает, какой ты – ведь вот и чувствую, что вздор говоришь, а переспорить тебя не умею, так ты нас обоих в дураки и записываешь.
В. И. Даль
русский писатель, этнограф и лексикограф, собиратель фольклора
V. Быт и привычки Пушкина
А. О. Россет (Смирнова)
фрейлина, мемуаристка, друг Пушкина, Жуковского, Вяземского
Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас нас зазывал к себе. Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе, перед диваном, находились бумаги и тетради, часто несшитые, простая чернильница и перья; на столике графин с водой, лед и банка с кружовниковым вареньем, его любимым (он привык в Кишиневе к дульчецам <сладкое блюдо из варенья>). Волоса его обыкновенно еще были мокры после утренней ванны и вились на висках; книги лежали на полу и на всех полках. В этой простой комнате, без гардин, была невыносимая жара, но он это любил, сидел в сюртуке, без галстука. Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и привирал всякую чепуху насчет своей соседки графини Ламберт. Иногда читал нам отрывки своих сказок и очень серьезно спрашивал нашего мнения.
И. И. Пущин
лицейский товарищ А. С. Пушкина, декабрист
П. А. Плетнёв
критик, поэт, ректор Императорского Санкт-Петербургского университета
Летнее купание было в числе самых любимых его привычек, от чего не отставал он до глубокой осени, освежая тем физические силы, изнуряемые пристрастием к ходьбе.
Е. Е. Синицина (Смирнова)
друг А. С. Пушкина
Вставал он по утрам часов в 9—10 и прямо в спальне пил кофе, потом выходил в общие комнаты, иногда с книгой в руках, хотя ни разу не читал стихов. После он обыкновенно или отправлялся к соседним помещикам, или, если оставался дома, играл с Павлом Ивановичем в шахматы. Павла Ивановича он за это время сам и выучил играть в шахматы, раньше он не умел, но только очень скоро тот стал его обыгрывать. Александр Сергеевич сильно горячился при этом. Однажды он даже вскочил на стул и закричал: «Ну разве можно так обыгрывать учителя?» А Павел Иванович начнет играть снова, да опять с первых же ходов и обыгрывает его. «Никогда не буду играть с вами. это ни на что не похоже. » — загорячится обыкновенно при этом Пушкин.
Много играл Пушкин также и в вист. По вечерам часто угощали Александра Сергеевича клюквой, которую он особенно любил. Клюкву с сахаром обыкновенно ставили ему на блюдечке.
Пушкин: Итоги и проблемы изучения
Часть третья. Пушкин в восприятии современников
Пушкин в восприятии современников
Другим существенным вопросом прижизненной пушкинской биографии является определение характера популярности Пушкина, т. е. выяснение отношения современников к его личности и к его творчеству, и тем самым воздействия личности Пушкина, его жизни и его творчества на современное ему общество. Обращаясь для этой цели к свидетельствам современников поэта, необходимо тщательно отделять реальные биографические факты, раскрывающие нам жизнь и личность подлинного Пушкина, от создаваемой вокруг облика поэта биографической легенды.
Процесс создания биографической легенды, слагающейся при жизни поэта, до возможности построения какой бы то ни было биографии, имеет для Пушкина особое значение. Пушкин начинал творить в эпоху романтизма, одной из основ которого был повышенный интерес к индивидуальности человека и создающийся на этой основе культ свободной личности.
Для поэтов-романтиков разных течений романтизма (Жуковский, Денис Давыдов, Веневитинов, Баратынский, Языков и др.) характерна циклизация творчества вокруг единого лирического героя, ориентировка текста на примышляемый читателем легендарный биографический образ автора. Образ поэта синтезируется из элементов творчества и элементов биографии.
Творчество Пушкина, создавшего целую галерею характеров и образов, было шире и разнообразнее творчества любого из его современников. Но и Пушкин не избежал этой общей для всех романтиков участи — романтизации его биографии.
Созданию биографической легенды вокруг Пушкина так или иначе способствовали также: 1) его огромная популярность; 2) оторванность в течение шести лет ссылки от непосредственного общения со столичной и московской интеллигенцией; 3) объективные факты биографии, слагающиеся в сюжет о романтическом герое (столкновения с «сильными мира», ссылка, жизнь среди романтической южной природы и экзотических народов и т. д.).
Эти факторы, в сочетании с неполноценностью подцензурных печатных данных, способствовали распространению слухов, рассказов и анекдотов, т. е. фактов недостоверных, случайно или умышленно приурочиваемых к Пушкину и имеющих отношение не столько к жизни поэта, сколько к тому его облику, который создается в представлении современников, знакомых с его творчеством, но не общающихся или мало общающихся с самим поэтом.
При этом необходимо учитывать, что Пушкин всегда, даже будучи в отдаленной ссылке, был в центре общественно-литературных отношений своего времени. Его жизнь протекала в условиях острой политической борьбы, всю свою жизнь он горячо и резко боролся со своими политическими и литературными противниками. Вокруг него постоянно кипели споры, являвшиеся одним из выражений политической борьбы; он пользовался глубочайшим уважением со стороны единомышленников и был объектом ненависти, злобы и клеветы со стороны врагов. Поэтому его прижизненная биография создается и развивается по двум линиям: друзей и врагов, прогрессивной и реакционной, общественной и официозной.
Отсюда же вытекает полемичность, противоположные тенденции прижизненной биографической легенды. Она также неоднородна и варьируется в зависимости от того, из какой политической и общественной среды она вышла. Тем не менее необходимость публикации и изучения, с соответствующими комментариями, недостаточно достоверных свидетельств, а иногда и сомнительных легенд и слухов о Пушкине, с какой бы стороны они ни исходили, не должна вызывать сомнений: они лучше всего отражают ту атмосферу непрерывной политической и общественной борьбы, которая сопровождала весь жизненный и творческий путь поэта.
Прижизненная биографическая легенда о Пушкине переживает два этапа. Первый этап — неполное десятилетие после окончания Лицея, Петербург и ссылка, когда легенда укрепляет в общественном сознании черты, присущие подлинному Пушкину, завоевавшему к этому времени славу бесстрашного и смелого насмешника-эпиграмматиста, поборника прав человека, идущего в ногу с передовым движением своего времени. Второй этап — десятилетие от возвращения из ссылки до смерти, когда, с одной стороны, создается официозная, культивируемая правительством легенда о примирении Пушкина с самодержавием, — легенда, вызывающая охлаждение к нему передовых общественных кругов, а, с другой стороны, личность поэта окружается сплетнями и клеветническими рассказами, которые вторгаются в его семейную жизнь и приближают его к трагической развязке.
На первом этапе биографическая легенда подчеркивает и усиливает те черты в облике Пушкина, которые отличали передовые круги русской молодежи в преддекабрьскую пору, она обусловлена этическими требованиями, которые предъявлялись поэту со стороны этих кругов.
Декабристски настроенную молодежь, к которой принадлежал и Пушкин, отличали патриотизм, ненависть к самодержавию и крепостничеству, свободолюбие, сознание необходимости и своего права участвовать в политической жизни страны («отчизне посвятим души прекрасные порывы», писал Пушкин) и в то же время нежелание служить в аракчеевской России, надевать на себя «оковы царской службы». Вольнолюбивые стремления передового лагеря определялись также идеалом духовной свободы и независимости человеческой личности, культом дружбы и любви, направленным против светских условностей и предрассудков, убеждением в могучей, облагораживающей силе искусства. Все это не только входило в тематику прогрессивной поэзии, но определяло поведение в быту. Не случайно исследователи спорили об истинном смысле собраний «Зеленой лампы» — смущала связанная с этим обществом легенда об исключительно эпикурейском характере общества, о веселых пирах оппозиционно настроенной молодежи.
Как свидетельствуют исторические и литературные источники, облик романтического поэта в эпоху декабризма — это облик смелого политического борца с рабством и общественным злом, непримиримого врага деспотизма, вместе с тем — это облик молодого человека с эпикурейскими наклонностями, своим вольным поведением бросающего вызов ханжеской морали двора и высшего света. Обе эти черты романтического поэта присущи личности Пушкина и обе они еще усиливаются и концентрируются в том его облике, какой запечатлевается в глазах и памяти современников.
Таким образом, для легенды, возникающей вокруг Пушкина, характерна в той или иной мере связь с действительными биографическими фактами, которые часто извращались, гипертрофировались, «домысливались».
В напряженной общественной обстановке конца 10-х — начала 20-х годов Пушкин сразу после выхода из Лицея занял место среди революционно настроенной части петербургской молодежи и стал участником политической борьбы, происходившей внутри России. Его антиправительственные высказывания становятся широко известными в обществе, политические стихи распространяются в многочисленных списках, столпы русской реакции являются мишенями его метких эпиграмм. Декабристы и продекабристски настроенная часть молодежи признают Пушкина выразителем своего протеста. Возмущаясь официозными угодническими посвящениями Аракчееву, Вяземский пишет: «Пушкин при каждом таком бесчинстве должен крикнуть эпиграмму» (письмо А. И. Тургеневу 13 октября 1818 года). 11 В то же время в среде умеренных либералов, друзей старшего поколения, его антиправительственная позиция расценивалась неодобрительно. А. И. Тургенева ужасает «вольнодумство площадное восемнадцатого столетия» (письмо Жуковскому 12 ноября 1817 года), 1 2 антикрепостнические мотивы «Деревни» кажутся ему «преувеличениями» (письмо Вяземскому 26 августа 1819 года). 13 Карамзин с раздражением пишет И. И. Дмитриеву о политических стихах, которые «написал и распустил Пушкин, служа под знаменем либералистов». 14
Репутация и слава борца с самодержавием накладывает отпечаток и на слагавшуюся вокруг Пушкина легенду. Эта репутация вела к тому, что авторы «подпольных» антиправительственных стихов часто приписывали свои творения Пушкину, чтобы обеспечить им успех, быстрое распространение и усилить их агитационное воздействие. Вспоминая о своих связях с декабристами, Пушкин писал 10 июля 1826 года Вяземскому: «Все возмутительные рукописи ходили под моим именем» (XIII, 286).
упоминания о политических событиях и правительственных репрессиях в письмах Пушкина, выраженные чаще всего иносказательно («нюхайте гишпанского табаку и чихайте громче» — о революции в Испании, «август смотрит сентябрем» — о недоброжелательстве Александра I и др. (XIII, 21, 51), 15 его восторженное отношение к греческой революции — все это рождает легенду о бегстве Пушкина в греческое войско: «Я слышал от верных людей, что он ускользнул к грекам», — сообщает М. П. Погодин в письме к В. Д. Корнильеву 11 августа 1821 года. 16
Постоянная и неутолимая тоска по Петербургу, горячее желание вырваться из ссылки, «выкарабкаться» из «грязи молдавской» (письмо Вяземскому в марте 1820 года), «недели две побывать в этом пакостном Петербурге» (письмо 7 мая 1821 года А. И. Тургеневу — XIII, 60, 29) — настойчиво звучит почти во всех письмах Пушкина из ссылки. Легендарная биография претворяет желание поэта в якобы совершенный им поступок. Возникают разговоры о самовольных отлучках Пушкина из ссылки в Петербург (см. письмо П. А. Катенина к А. М. Колосовой 18 января 1824 года). 17 Следы этих разговоров отразились в рапорте кишиневской городской полиции бессарабскому областному правительству по поводу взыскания с Пушкина 2000 рублей. В рапорте сообщается, что Пушкин «выехал до получения того указа в город Москву». Поэт в это время действительно был в отъезде, но не в Москве, а в Каменке, куда он уехал с разрешения Инзова. 18
Пребывание на службе у Воронцова и командировка на борьбу с саранчой, которую Пушкин считал оскорбительной для себя и объяснял желанием Воронцова уколоть его самолюбие, вызвали новую легенду — о саранче. Эта легенда дошла до нас в рассказе чиновника Воронцова В. З. Писаренко, записанном в 50-х годах К. П. Зеленецким. Принадлежность стихотворения о саранче Пушкину не доказана, 19 решительное сомнение вызывает факт присылки его Воронцову вместо официального рапорта, однако можно предположить, что память Писаренко сохранила нам либо язвительные стихи самого Пушкина, либо, что не менее вероятно, — стихи, приписанные Пушкину и явившиеся общественным резонансом на командировку поэта, т. е. элементом биографической легенды.
Возмущение самого Пушкина и прогрессивной общественности поручением Воронцова связано с отношением передовой молодежи эпохи к аракчеевской службе 20 и со страстным стремлением Пушкина отстаивать свое право на независимость писателя.
Следствие по делу декабристов еще раз продемонстрировало тесную связь Пушкина с революционным движением. «В бумагах каждого из действовавших стихи твои», — писал Пушкину 10 апреля 1826 года Жуковский (XIII, 271). «Я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков», — сообщал сам Пушкин 10 июля 1826 года Вяземскому (XIII, 286), опасаясь, что его могут привлечь к следствию. Эта «связь», зафиксированная неоднократно в материалах следствия, была хорошо известна в обществе и явилась источником проникших за границу слухов об активном участии Пушкина в восстании. 3 февраля 1826 года известный чешский просветитель Франтишек Челяковский пишет В. Камариту: «из России приходят печальные вести. В этом проклятом заговоре замешаны также знаменитые писатели Пушкин и Муравьев-Апостол. Первый — лучший стихотворец, второй — лучший прозаик. Без сомнения оба поплатятся головой». 21
Слухи и разговоры о причастности Пушкина к обществу декабристов, дошедшие и до псковских помещиков, ссылка на жительство под надзор полиции, необычное, с точки зрения окрестных помещиков, поведение, выражавшееся в близости к простому народу, посещении ярмарок, интересе к народным песням — все это послужило основанием для новой легенды, возникшей на псковской почве. Распространялись слухи о том, что Пушкин «возбуждает крестьян к вольности». Из Петербурга был послан агент для «возможно тайного и обстоятельного исследования поведения известного стихотворца Пушкина». Проверка выяснила неосновательность слухов. 22
Таковы фактические элементы биографии Пушкина, которые были основой восприятия современниками его общественного положения как опального поэта.
Наряду с укоренившейся за Пушкиным репутацией вольнодумца и мятежника развивалась и легенда о нем как человеке и поэте безрассудном и легкомысленном. Сам Пушкин в пору создания романтических поэм платил дань романтизму, приписывая себе легендарный биографический образ.
В письме к Бестужеву от 30 ноября 1825 года Пушкин пишет о своем стремлении к созданию «автолегенды»: «Кто писал о горцах в Пчеле? вот поэзия! не Якубович ли, герой моего воображенья? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc — в нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде — поэма моя была бы лучше» (XIII, 244). Облик Якубовича в письме Пушкина вписывается в галерею романтических персонажей с яркой внешностью, героев эффектных сюжетов, стоящих на котурнах романтической аффектации. В то же время это и рыцарь, бунтарь, борец за свободу.
Стремление Пушкина к созданию автолегенды правильно подметил И. Д. Якушкин, который писал, что в молодости Пушкин иногда «корчил лихача» и «рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, что, однако, не мешало ему в серьезные моменты быть глубоким и полным подлинного достоинства. 23 О том, что юный поэт из удальства «прикидывался буяном, развратником, каким-то яростным вольнодумцем», писал также П. И. Бартенев. 24
Темперамент Пушкина, его вызывающее озорство не отделялись от сути его личности. В переписке современников, даже друзей Пушкина, постоянны упоминания о его легкомыслии, бретерстве, любовных похождениях и гораздо меньше сведений об упорном труде, напряженных творческих поисках. А. И. Тургенев постоянно журит «повесу» Пушкина «за леность и нерадение о собственном образовании» (письма С. И. Тургеневу 11 июля 1817 года и В. А. Жуковскому 12 ноября 1817 года), 25 Энгельгардт называет его «бездельником» (письмо А. М. Горчакову в январе 1818 года), 26 Батюшков опасается, что Пушкин «промотает» свой талант и советует его «запереть в Геттинген и кормить года три молочным супом и логикою» (письмо А. И. Тургеневу 10 сентября 1818), 27 Карамзин постоянно жалеет, что у автора «Кавказского пленника» «нет устройства и мира в душе, а в голове ни малейшего благоразумия» (письма И. И. Дмитриеву 25 сентября 1822 года и П. А. Вяземскому 13 июня 1822 года). 28
Подлинный образ Пушкина-труженика воссоздают не письма и воспоминания его друзей, а его рукописи, документально фиксирующие упорный труд поэта над текстами своих произведений, его статьи и стихи, обнаруживающие глубину мысли и огромную осведомленность в вопросах литературы, философии, политики.
— моральным и политическим. В. И. Панаев, которому не нравилась «самонадеянность, решительный тон в суждениях и не очень похвальное поведение» Пушкина и его друзей, советовал «одной молодой опрометчивой женщине (С. Д. Пономаревой, — Ред.) не знакомиться с ними»; 29 Д. С. Бутурлин, отправляя своего семнадцатилетнего сына Михаила в Одессу, наказывал ему не общаться с «вольнодумцем» и «атеистом» Пушкиным. 30
Одним из проявлений активных выступлений реакции против Пушкина была клевета, пущенная Ф. И. Толстым, о том, что поэт был высечен в тайной канцелярии. Пушкин прекрасно понимал общественное значение этой сплетни, распространявшейся, как он писал в письме к Вяземскому, для того, «чтобы смешить на мой счет чердак князя Шаховского». Слух о наказании Пушкина был распространен настолько широко, что фигурировал даже в доносе Каразина.
Легенда о легкомыслии романтического поэта, объективно направленная на снижение укоренившейся за Пушкиным репутации — вольнодумца и мятежника, стала в известной степени принадлежностью его политической биографии. Есть основания думать, что репутация ветренника и бретера, созданная современниками Пушкина, оказала известное влияние на отрицательное решение вопроса о принятии Пушкина в тайное общество (см. записки И. И. Пущина, И. Д. Якушкина и т. д.).
Если в Петербурге, Кишиневе, Одессе поэт еще мало задумывался над смыслом создаваемой вокруг его имени легенды, то во второй ссылке, в Михайловском, в обстановке постоянной слежки, Пушкин особенно ощущал необходимость охранения своей репутации. Именно зная о пристальном внимании общества и правительства, зная, как быстро распространяются слухи, как искажают они реальные факты, превращая их в сплетни, Пушкин тревожился о том, как может быть перетолкована его ссора с отцом (письмо к Жуковскому 29 ноября 1824 года — XIII, 124).
Анализ биографической легенды, окружавшей Пушкина с самого начала его творческого пути, показывает, что личность поэта во всем ее своеобразии не была осмыслена и понята современниками, так же как далеко не было осознано ими и историческое значение литературной дятельности Пушкина. В еще большей степени это относится ко второму периоду его жизни.
Новый этап в биографии Пушкина наступил с возвращением его из ссылки. «Прощение» Пушкина было жестом «великодушия» со стороны нового правительства по отношению к популярнейшему в стране поэту и стало началом сознательного построения официозной легенды о примирении поэта и царя, целью которой было стремление Николая I завоевать общественное мнение, настроенное против него после расправы над декабристами. С одной стороны, создается видимость беспрерывного потока царских милостей, оказываемых Пушкину (прощение, освобождение от цензуры, принятие на государственную службу, денежные субсидии, пожалование камер-юнкером и т. д.), с другой же стороны, усиливаются репрессии (полицейский надзор, двойная цензура, запрещение публикации «Бориса Годунова», следствия по поводу «Андрея Шенье» и «Гавриилиады», отказы в поездках за границу или в армию и т. д.).
Если Николаю I не удалось «направить перо и речи» Пушкина, как советовал Бенкендорф в 1827 году, 31 то на общественное мнение политика царя оказала сильное воздействие. Многочисленные показания современников свидетельствуют о том, что радость по поводу «прощения» поэта и восхищение царскими «милостями» были действительно огромными. По словам графа Д. Н. Толстого, «прощение Пушкина и возвращение его из ссылки составляли самую крупную новость эпохи». 32
Хорошо разыгранная Николаем роль царя-реформатора, царя-патриота заставила Пушкина поверить в возможность демократических реформ. Надежды передовых дворянских кругов и самого Пушкина на реформаторскую деятельность Николая отразились в стихотворениях Пушкина «Стансы» (1826) и «Друзьям» (1828), которые были восприняты многими, даже близкими Пушкину людьми, как выражение лести царю. Так, например, один из друзей Пушкина, Н. М. Языков писал: «Стихи Пушкина „К друзьям“ — просто дрянь: этими стихами никого не выхвалишь, никому не польстишь». 33
С другой стороны, для Пушкина после возвращения из ссылки характерно стремление противодействовать тому облику романтического поэта, который соответствовал ему в представлении современников. Пушкин отказывается от позы последовательного эпикурейца и «певца забав», свойственной ему в молодости. Кроме того, слава вольнолюбивого поэта, находящегося в оппозиции к правительству, являвшаяся другой частью романтической биографии, которую раньше Пушкин охотно поддерживал, теперь могла грозить ему новыми репрессиями. Имя Пушкина то и дело всплывало в политических процессах, которые возникали с самого начала царствования Николая I в среде вольнолюбивых разночинцев, демократической интеллигенции и офицерской молодежи, хранившей память о декабристах. По-прежнему в списках распространялись антиправительственные эпиграммы, которые приписывались Пушкину.
С этим связано резкое изменение линии поведения Пушкина. Он становится более сдержанным в политических высказываниях и осторожным в поступках. В агентурных донесениях сохранилось сведение об участии Пушкина в собрании литераторов, где пили за здоровье царя, обмакивая в вино стансы Пушкина; передавали, что Пушкин повез вдове Карамзина куплет, хором петый в честь царя. 34
«Великодушие» царя, разговоры о котором всячески поддерживались официальными кругами, сдержанность в поведении поэта, столь непривычная для современников, помнивших его антиправительственные бравады, и, наконец, «Стансы» и «Друзьям» — все это было материалом, на котором строилась легенда. В обществе разнесся слух, что Пушкин написал «Стансы» экспромтом, узнав о своем прощении «в присутствии государя в кабинете его величества». Необходимо отметить, что в числе распространителей этого слуха был один из близких друзей Пушкина А. И. Тургенев. 35
После получения Пушкиным в 1834 году унизительного для него придворного звания камер-юнкера, не соответствующего его возрасту и несовместимого с его общественной репутацией народного поэта, враги Пушкина пытались связать эту новую «милость» Николая с бытовавшей легендой.
В петербургских гостиных стали распространяться пасквильные стишки, обвинявшие поэта в малодушии и искательстве перед царем, появился сатирический рисунок — поэт целует ключ камергера. Пушкин тяжело переживал эту клевету, боясь, что она отвратит от него массового демократического читателя: «. он, дороживший своею славою, боялся, чтоб сие мнение не было принято публикою и не лишило его народности», — записал Н. М. Смирнов. 36
И действительно, легенда о примирении с самодержавием способствовала охлаждению к Пушкину передовых демократических кругов. Еще в 1827 году один из участников политического кружка братьев Критских в ответ на предложение Михаила Критского избрать Пушкина председателем тайного общества возразил: «Пушкин ныне предался большому свету и думает более о модах и остреньких стишках, нежели о благе отечества». 37 Пушкина они не знали. Поэтому Белинский навсегда сохранил мнение, что стоило Пушкину «написать только два-три верноподданнических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви». 38
Литературные враги Пушкина неоднократно использовали эту легенду в журнальной полемике. В 1830 году Полевой увидел в послании Пушкина Н. Б. Юсупову («К вельможе») низкопоклонство поэта и ответил на него пасквильным фельетоном «Утро в кабинете знатного барина». Еще более гнусными и оскорбительными были выпады Булгарина, который изображал Пушкина «тишком ползающим у ног сильных, чтобы позволили ему нарядиться в шитый кафтан» («Северная пчела», 1830, 11 марта, № 30).
Легенда о примирении Пушкина с правительством и об отношении его к Николаю как к мудрому правителю и своему благодетелю, возникшая после возвращения из ссылки и сопутствовавшая поэту до конца его дней, была, по выражению Л. П. Гроссмана, «одним из глубоких источников драмы поэта в последнее десятилетие его жизни». 39
Легенду о примирении Пушкина с самодержавием дополняла родившаяся в предсмертные дни Пушкина легенда о христианском смирении поэта, о трогательном исполнении им христианского долга и восторженном изъявлении признательности монарху.
Фактическим основанием для легенды явилась записка от Николая, посланная умирающему Пушкину через доктора Арендта для прочтения. Содержание записки приводится в воспоминаниях Вяземского, А. И. Тургенева и Жуковского и с незначительными вариантами совпадает во всех источниках: обещание взять на себя заботу о семье Пушкина при условии исполнения им христианского долга. Молва современников дополнила эпизод с запиской несуществующими подробностями, изменяя и расцвечивая в устной передаче свидетельства о милостивых строках Николая, преображая его подчас в переписку между царем и Пушкиным; сообщалось, например, что записка Николая была ответом царя на письмо Пушкина, написанное сразу после ранения. 40
атеиста-поэта к богу. Впоследствии эта легенда была закреплена в печати Жуковским. 41
Смерть Пушкина вызвала исключительный по силе и широте отклик во всех слоях общества, явившийся в условиях николаевского режима настоящей демонстрацией. Несмотря на то что в печати о причинах и обстоятельствах болезни и смерти Пушкина ничего не говорилось, истинная причина была хорошо известна в России и за границей. Сила возмущения передовых кругов была настолько велика, что создалась легенда о «мстителе» за Пушкина. Этим мстителем назывался Мицкевич. Легенда дошла до нас в письме находившегося за границей А. А. Елагина к матери А. П. Елагиной: «Екатерина Афанасьевна (Протасова) привезла из Петербурга вот какую новость: Дантесу велено выехать из России. Мицкевич прислал ему картель и писал, что считает себя обязанным драться с убийцею Пушкина, его первого друга; что если он не трус, то явится к нему в Париж. Письмо напечатано в иностранных журналах, и убийца уже едет в Париж. Перед глазами всей Европы нельзя было никоим образом отказаться от дуэли». 42
Легенды, возникшие при жизни Пушкина, были зафиксированы некоторыми мемуаристами и оказали сильное влияние на последующую биографическую литературу. Особой живучестью обладали легенды о примирении Пушкина с самодержавием и о его религиозности перед смертью.
Сноски
11 Остафьевский архив, т. I. СПб., 1899, стр. 120.
12 Пушкин, Письма, т. I, Госиздат, M — Л., 1926, стр. 191.
13 Остафьевский архив, т. I. СПб., 1899, стр. 295—296.
15 См. главу «Политические темы в письмах кишиневского периода» в кн.: Томашевский. Пушкин, 1, стр. 585—590.
16 Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 1. СПб., 1888., стр. 109.
17 В. Боцяновский«Русская старина», 1893, апрель, стр. 182—183.
18 М. А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. I, стр. 273.
20 См. главу «Честь и служба» в книге М. В. Нечкиной «А. С. Грибоедов и декабристы» (Изд. АН СССР, М., 1951, стр. 259—295).
21 Пушкинские дни в Одессе. Сборник Новороссийского университета. Одесса, 1900, стр. 117. Челяковский перепутал декабриста С. И. Муравьева-Апостола и его отца — писателя И. М. Муравьева-Апостола, автора «Путешествия по Тавриде» (СПб., 1823).
23 И. Д. Якушкин. Из записок. В кн.: Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников. Гослитиздат, Л., 1936, стр. 186.
24 Бартенев. Пушкин в Южной России. «Русский архив», 1866, № 8—9. стлб. 1170.
25 А. Н. Шебунин Пушкин, Письма, т. I, стр. 191.
26 Л. Н. Майков«Русская старина». 1899, сентябрь, стр. 520.
27 П. И. Бартенев. К. Н. Батюшков. Его письма и очерки жизни. «Русский архив», 1867, № 11, стлб. 1534—1535.
29 «Вестник Европы», 1867, сентябрь, стр. 265.
30 Бутурлин. Записки. «Русский архив», 1897, № 5, стр. 15.
31 Выписки из писем А. Х. Бенкендорфа к Николаю I о Пушкине. Изд. в переводе Ек. П. Шереметевой с предисловием и примечаниями Николая Барсукова. СПб., 1903, стр. 5.
32 «Русский архив», 1885, кн. 2, стр. 29.
34 Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором, стр. 70—71, 73, 76.
35 См. письмо А. И. Тургенева А. И. Михайловскому-Данилевскому 10 января 1828 г. «Русская старина», 1890, декабрь, стр. 747.
36 Смирнов. Из памятных заметок. «Русский архив», 1882, кн. 1, стр. 239.
37 М. К. Лемке. Тайное общество братьев Критских. (По данным архива Третьего Отделения). «Былое», 1906, июнь, стр. 46.
39 Л. П. Гроссман. Пушкин. Изд. «Молодая гвардия», М., 1958, стр. 301.
41 В. А. Жуковский. Последние минуты Пушкина. «Современник», 1837, т. 5, стр. I—XVIII.