За что я люблю реализм
5 причин, почему быть реалистом не всегда хорошо
1. Ты считаешь, что не в силах изменить что-либо
Если оптимист видит окружающий мир в розовых очках, а пессимист — скорее в черных, то реалисту присуще объективное видение реальности. А как известно, оно не особо отличается от пессимистичного. Поэтому справедливо будет отметить, что реалисты в своем восприятии действительности близки к пессимистам.
Когда реалист видит какие-либо события, которые расцениваются как несправедливые или бесчеловечные, он принимает их как данность. Он просто смиряется с такими вещами, будучи уверенным в том, что в мире случается слишком много плохого и он не в силах ничего изменить. Он не будет «начинать менять мир с себя» или убеждать кого-то в том, что он поступает неправильно. Нет, этот тип личности далек от подобных поступков.
2. Ты не умеешь и не хочешь учиться фантазировать
Неумение фантазировать может изрядно подпортить жизнь любому человеку, особенно если его работа хоть как-то связана с творчеством. Да, быть прагматиком эффективно, но только не в тех случаях, когда тебе просто необходимо проявить находчивость и креативность. Сам посуди: человек, который не умеет мыслить нешаблонно, нестандартно, вряд ли сможет создать запоминающуюся рекламу своей продукции или услуги или написать действительно интересный текст.
3. Ты не можешь идти на риск и надеяться на удачу
На самом деле неумение рисковать — это настоящая опасность для любого реалиста. Представь себе ситуацию, в которой твои действия могут обернуться успехом с вероятностью 50/50. Оптимист, не задумываясь, рискнул бы, несмотря на отсутствие гарантий, просто потому что он верит в себя и сопутствующую ему удачу. Реалист же не мог бы избавиться от мысли о том, что его шансы слишком малы. Вряд ли реалист предпочел действовать до конца, если бы не был уверен в своей победе. Ни один реалист не бросит обжитое место в своем городе ради новой высокооплачиваемой работы, с которой он может не справиться. Ни один реалист не будет заниматься тем, чем ему по-настоящему нравится, если на рынке труда эта профессия не является востребованной и прибыльной. Все опасения, которые появляются у реалистов, стоит им подумать о малейшем риске, буквально связывают им руки, лишая возможности изменить свою жизнь к лучшему.
4. Ты или твои собеседники испытывают трудности в общении
Всё потому, что тип общения реалистов слишком сухой и лаконичный. Естественно, это нравится далеко не всем людям, тем более кто-то может подумать, что человек просто не горит желанием продолжать беседу. С реалистом практически невозможно вести разговор, в котором будут присутствовать философия и умозрительные выводы, ведь для него на первом месте всегда опора на факты, четкие аргументы и точные формулировки. Лучше всего, если в процессе беседы человек подкрепляет свои слова конкретными примерами из жизни или истории.
Особенно сложно строить общение с реалистом в рабочей обстановке. К примеру, для того чтобы убедить босса-реалиста в эффективности новой рекламной кампании, нужно постараться акцентировать его внимание на том, что предлагаемые меры уже принесли кому-либо прибыль. Еще лучше, если человек предоставит конкретные цифры и расскажет о результатах этого бизнес-решения. И только в том случае, если стратегия уже обернулась для кого-то успехом, реалист может подумать над возможностью ее применения.
5. Тебе сложно строить отношения
Многие девушки, как известно, любят романтику, которую реалисты, к сожалению, предоставить не могут. Диалоги с партнером у реалиста строятся на доверии, взаимопонимании и комфорте. Реалисты лишены желания совершать необдуманные поступки, которые сопровождаются внезапным всплеском чувств. У них всегда и во всём всё должно быть просто и логично. Так что «героических» поступков и прочих приятных неожиданностей от них ожидать не стоит.
Я люблю реализм=)
Будь как Сергей!
Соседи
В понедельник было. Поднимаюсь в лифте, подхожу к двери своей квартиры. Около соседней двери ребенок лежит. Девочка, лет 8- 9. Думал инфаркт хватит. Меня.
Подбежал; толкаю. Спит. Тормошу, просыпайся..
– Тебя как зовут? Где живешь?
Молчит. Что делать? ХЗ.
Стучу в дверь.
Не открывают.
Звоню на горячую линию Департамента соц. защиты населения по решению проблем безпризорности.
Спасибо Гугл. Девочку к себе завел, после того, когда звонок приняли и сказали, что едут.
Приехали минут через 40. Мы пока чай попили, познакомились. Варя, 9 лет. Живет с мамой, пришла со школы (примерно в 14:00), дверь мама не открыла, но она дома ( со слов ребенка). Пошла, погуляла. Еще пришла, дверь не открывают. Причем у ребенка есть ключи, но закрыто на внутренний замок.
Приехала соц.защита, поговорили с Варей, забрали её, увезли.
Сегодня, среда 01.12.21.
Стук в дверь (звонка нет)
Открываю. Стоит мадам ( лет 30 с прицепом, лицо уставшее от синьки, прям утомленное)
– Это ты вызвал ментов, чтобы мою девочку забрали?
– Да, не ментов, а органы соц.защиты
И еще 5 минут отборного мата и ругани. Пообещали машину сжечь ( не знаю чью, у меня нет), короче. соседи попались такие, что врагов не надо.
По поводу алкоголя в Чечне
Вот и всё. Уехал и ничего не выгружал. Также наезжаю на чехов.
Вот и всё. Шлите их лесом. Только без мата. Аккуратно и красиво. Мы в своей стране и не надо нам тут навязывать свои правила. Идиоты, блин.
Что предпочесть: реализм или абстракцию? Конечно…
А что «конечно»? В молодости я был категоричен в оценках: абстрактные формы мне точно не нравились. Хорошо, что я не был чиновником от искусства: не знаю, что бы я навытворял со своими тогдашними воззрениями.
Да и позднее я не очень воспринимал всякие выверты в искусстве (вы чувствуете пережиток молодости — термин «выверты» из тех времен). Со временем, как правило, человек меняется, из революционера он становится консерватором. А если он был консерватором, то… В общем, «маразм крепчал».
Я не могу сказать, что я «покрепчал». Скорее, наоборот. Дело в том, что в Израиле нереалистичное искусство разных направлений — обычное дело. Старая манера изготовления предметов искусства с подробным воспроизведением деталей давно уступила «впечатлительному» подходу. Если зрителю хочется прийти еще раз в галерею современного искусства, значит, художник достиг своей цели, он произвел что-то интересное.
Кстати, когда смотришь на реалистическое произведение, оцениваешь цветовую гамму, технику исполнения, мазок, оттенки, детализацию, похожесть на что-то Если стоишь перед абстрактным произведением, в голове всегда два вопроса: «Что бы это значило?» и «Как до такого можно додуматься?»
И, конечно, хочется видеть что-нибудь интересное, впечатляющее. Много галерей, много предметов искусства продается на «блошином рынке». Ориентироваться во всем этом тяжело (я имею в виду цены), необходим какой-то уровень знаний и что-то вроде вкуса.
Очень многие вещи неинтересны. Как рассказывал один из знатоков здешней творческой атмосферы, если у человека есть деньги — он может себе позволить роскошь творить в собственной мастерской и платить за издание альбомов своих произведений. А дальше — это уже дело публики. Тем более, что состоятельный человек не будет рваться на Олимп, добиваясь профессионального мастерства. Тот же художник говорил: «Вроде какие-то задатки у человека есть. Вот он сделал набросок, подмалевок. Что-то интересное просматривается, но до завершения еще далеко. Он начинает доделывать картину — и начисто уничтожает то хорошее, что было в наброске».
Временами набредаешь на нечто новое и даже привлекательное. В одну из прогулок мы увидели магазин с какими-то скульптурками. Нас пригласили войти — вошли, осмотрелись. Птицы, животные, рыбы.
Хозяйка галереи «Шохам» — из Чили. Много лет в Израиле. С 15 лет работает с керамикой. Училась, изучала искусство. Решила работать самостоятельно, муж помог открыть галерею. Ее пристрастие — птицы.
Есть в галерее несколько работ мужа (рыбы — его). «Он берет камни. Если что-то в них видит — обрабатывает.»
Две фигуры — король и королева, это видно по коронам. Выполнены из пяти «блинов». Автор объясняет: «Пять частей — это как у человека, он тоже из пяти частей. Мужчина — с открытыми глазами. Это его природа, он должен видеть окружающий мир, чтобы защитить в случае необходимости женщину. Королева — с закрытыми глазами. Она погружена в мечтания, разговаривает с небом.»
Очень симпатично выполнены коровы. Особенно та, которая сидит, сложа «руки» (передние конечности).
На полу — три фигурки, чем-то похожие на сидящих людей. Про ту, что слева, я сказал, что я с ней знаком. Хозяйка была в некотором трансе: откуда, если ее выставляли только здесь? Все разрешилось, когда она поняла, что скульптура как бы воспроизводит мою гимнастику.
А вот наседки. Керамика с глазурью яркая и очень интересная. Хотя все настолько отвлеченно, что уже и сомневаешься — а наседки ли это?
Экспонатов немного, но это только начало. Официальное открытие галереи планируется с приглашением гостей (думаю, что это будут и знакомые, и постоянные клиенты хозяйки).
И старый вопрос: а что из этого я бы купил и поставил дома?
Через день на «блошке» я купил три картинки с видами Парижа…
Цветные пятна лучше пейзажа и портрета?
Абстрактное искусство в наш век ценится выше реалистического. Кому интересен примитивный портрет или пезйзаж? Цветные пятна и геометрические фигуры куда современнее. Рано или поздно у людей наступит просветление: они поймут, что им дурили голову, пичкая бессмысленной мазней, уверен Александр Беглов, художник-реалист и человек трезво мыслящий.
— Мне кажется, что цены на реалистическую живопись специально опустили ниже плинтуса, — считает Александр Иванович. — Для того чтобы раскупить все по дешевке, а потом они взлетят до небес.
— Ну, а если не вооружаться теорией заговоров, есть какой-то ответ?
— Объективный диалектический процесс Вслед за отливом, деградацией, наступит прилив, просветление: постепенно люди поймут, что им сто лет дурили голову, пичкая бессмысленной мазней.
У нас постмодернизм расцвел буйным цветом по завершении Советского периода. Это явление не только и не столько российское. Мы “дожевываем” его за Западом, где приучили людей к тому, что искусство должно удовлетворять либеральным взглядам на мир. Оно должно быть “в шаговой доступности”, быть понятным, массовым. Про качество искусства речи не идет. У нас привычные понятия, такие как живопись, графика скульптура — стали меняться. Появилось новое слово — дизайн. Графический дизайн и дизайн, допустим ванн, унитазов.
— Но ведь во времена эпохи Возрождения тот же Микеланджело получал за свои бессмертные произведения всего втрое больше простого маляра штукатура?
— Просто маляров тогда тоже уважали. Но и художников ценили. Среди них была конкуренция. Существовало очень мало мест, где нужны были их услуги. Раз, два — и обчелся, королевские дворцы, божьи храмы. Все!
У нас в Советские времена Иосиф Виссарионович тоже был человек с духовным образованием, недоучившийся семинарист. Вольно или невольно (скорее всего — вполне осознанно) он пытался построить Политбюро ЦК КПСС словно апостолов вокруг себя, богоподобного. Были свои “великомученики”, борцы за дело мирового пролетариата: Бауман, Свердлов, Лазо и другие. Для того, чтобы их “жития” изобразить, нужно было владеть навыками реалистической школы.
Железный занавес позволил реалистическому искусству в нашей стране спокойно развиваться. Но сам по себе реализм основан не на политических установках, а на образе и подобии божьем. Творчество — это способность, которая роднит нас с создателем, это дар божий. Как бы идеологически не маскировали, не коверкали реалистическое искусство, божественное проступало в нем всегда.
— Сейчас ведь не обязательно для того, чтобы стать художником, этому учиться, достаточно во всеуслышание объявить себя таковым. Что нужно для того, чтобы вступить в ряды… Ну, хотя бы Союза художников Подмосковья?
— Наш Союз — региональная общественная организация, зарегистрированная в Министерстве юстиции РФ и в Министерстве культуры. У нас около пятисот членов. Есть и Народные художники России и Заслуженные художники. Есть и просто начинающие. Кто-то со специальным образованием, есть без образования, но они, участвуя в выставках, стараются повысить свой уровень.
— Скажите Александр Иванович, а граффитисты, уличные художники, могут записаться в ваш Союз?
— Мы думали над этим вопросом. Но они по большей части не разделяют наши объединяющие идеи. Во-первых, у нас союз профессиональных художников. Во-вторых, у нас есть некие творческие задачи. Мы считаем, что для того чтобы называться художником — не достаточно уметь скопировать чьи то линии и пятна, нужно создавать что-то свое оригинальное.
Хотя мы всегда с радостью отзываемся на любые предложения, более того у нас нет преобладания чьего-то мнения.
— Мне кажется, художникам-реалистам нет дела до абстракционистов, постмодернистов и прочих актуальщиков. Реалисты конкурируют только и исключительно между собой и страшно не любят друг друга. Или я ошибаюсь?
— Чисто цеховые проблемы больше заметны среди скульпторов. У них конкуренция. Кроме качества самого творчества, еще идет борьба за дорогостоящие заказы. Там вертятся огромные суммы. Это связано со стоимостью материалов, медь нынче дорога. Второе — землеотвод. Коммунальное благоустройство вокруг монумента. Памятник открывает как минимум губернатор, а то и президент.
У живописцев попроще, там нет таких денег. Цеховые интриги не настолько страшны. Живописцы дружно участвуют в выставках. На бытовом уровне бывают какие-то стычки непонимание, но не более того.
У графиков еще проще, они прикреплены к каким-то издательствам, имеют постоянный кусок хлеба.
— Отчего реализм не считается, по крайней мере, не называется современным искусством?
— Это какой-то парадокс. Объективно он самый современный, ведь если художник живет в наше время, он уже наш современник. Он отражает по большей части нашу жизнь, а если создает произведение на исторические или фантастические темы, то все равно пишет свои работы с современных позиций.
Постмодернисты заявляют, что они совершают какие-то новые открытия. Как правило, это всего лишь компиляция — использование и заимствование каких-то метафор. Эклектика. К тому же выполнено все на низком качественном уровне. Нарисовать пенис на мосту — никто кроме милиции не мешает. Не нужно таланта, это сможет любой. Иди и рисуй, если не боишься милиции.
— Вы имеете в виду арт-группу Война? Они работают в сфере, близкой к политике. Но ведь не даром говорят, что политика — искусство возможного. Эти слова поставили радом уже очень давно.
— Когда в Государственной Думе РФ разрабатывали закон о поддержке изобразительного искусства, то меня пригласили принять в этом участие. Я настаивал на том, чтобы искусствоведы четко прописали понятийный аппарат изобразительного искусства: что такое живопись, что такое графика? Что такое, в конце концов, то же актуальное искусство? Быть может, его приравнять к театру? Или к цирку?…
А когда показывают акулу в формалине и говорят, что это изобразительное искусство, я буду настаивать: это не изобразительное искусство, а акула в формалине. И место ей в зоологическом музее.
Или если делают интерактивные шоу, в котором можно участвовать, двигая пятна света. Это ближе к кинематографии. Почему это изобразительное искусство? Почему они хотят попасть в разряд художников?
— Потому, что у художников высокая репутация, созданная за тысячелетия существования изобразительного искусства Проксителем, Микеладжело, Репиным.
— Постмодернисты хотят, чтобы их произведения экспонировались и хранились в Третьяковке и Эрмитаже. У этих музеев — раскрученный бренд, а их работам нужна реклама для того, чтобы находились покупатели всего этого. А им место в особых галереях.
— А кого лучше всего покупают из современных российских художников реалистического направления?
— Я не верю утверждениям Никаса Сафронова, что за его картины платят по нескольку десятков тысяч долларов. Ну, может, одну-две и купили, но не больше.
Есть художники, которым повезло, и они честно продают свои картины за границей. Но в основном сейчас у нас, как и сотни лет назад, когда скульпторы и живописцы были приближены к королям, и теперь художники выживают при власти, имея заказы.
— А те художники, кто далек от власти и не стремится с нею сотрудничать, иногда бывают даже интереснее зрителям.
— Конечно, взять хотя бы наивное искусство. Как к нему относиться? Тут есть два направления это может быть какой-то дегенеративный стеб, когда человек с высшим образованием, или двумя рисует картинки на грани издевательства над зрителем. И это может быть сделано искренне. Вот, например, была одна самодеятельная художница, пожилая бабушка. Она захотела нарисовать Африку, где никогда не была. Для того чтобы проникнуться Африкой, она истопила жарко баню, чтобы было как в Африке и там рисовала.
— Рисовала в бане голая?
— Вероятно. Раз в бане то, голая. Это нормальное состояние для бани.
— Тогда лучше бы она была не старушка, а молодушка.
— Конечно, всегда хочется как лучше, но не всегда получается.
Читайте самое интересное в рубрике “Культура”
Добавьте “Правду.Ру” в свои источники в Яндекс.Новости или News.Google, либо Яндекс.Дзен
Быстрые новости в Telegram-канале Правды.Ру. Не забудьте подписаться, чтоб быть в курсе событий.
Что такое реализм и надо ли с ним бороться?
Краткая история реализма — от Вермеера до мобильного телефона — в изложении художника Семена Файбисовича
COLTA.RU продолжает рубрику «Ликбез», в которой эксперты делятся с нами своими взглядами на основополагающие понятия и явления культуры и истории. Художник Семен Файбисович объясняет, что такое реализм и почему его рано списывать в архив современного искусства.
Давайте попробуем определить «от противного»: реалист — тот, кто не преобразует мир вокруг себя согласно каким-либо заданным извне канонам и правилам и не ставит на его место какой-либо придуманный мир или свой внутренний. А теперь «от приятного»: реалист — тот, кого окружающая реальность интересует и возбуждает сама по себе — такая, как есть; кто черпает вдохновение в этом заведомо главном для него творении, пользуясь даром видеть его своими глазами. Художник-реалист чувствует себя скорее проводником, чем демиургом, — примерно так…
Бывает, реализм путают с предметным искусством: мол, если нарисованы реальные, узнаваемые вещи, то это реализм, а если ничего не поймешь и не разберешь, то это абстракционизм. Тут заблуждение не только в том, что предметное совершенно не обязательно реально: сколько угодно в искусстве выдуманных предметов и даже целых миров — взять хоть мир Иеронима Босха. Или таможенника Руссо. Куда интереснее — поскольку менее очевидно — то, что реальное вполне может выглядеть абстрактным, и к этому нетривиальному заключению я, к примеру, пришел, просто идя своей дорогой реалиста.
В 80-е писал тематические циклы о жизни советских людей в советской стране — так сказать, создавал портрет эпохи. А в 90-е эта жизнь, эта эпоха закончилась. Началась другая, тогда непонятно какая. Но очевидным образом из жизни ушло напряжение, что побуждало играть в гляделки с удавом, и возникло ощущение, что смотреть больше не на что. А привычка напряженно вглядываться осталась, и тогда внимание перефокусировалось с того, на что мы смотрим, на то — как. В результате родился проект «Очевидность» на тему исследования оптики зрения, в том числе остаточного, когда смотришь на что-то яркое или контрастное, а потом закрываешь глаза и видишь на просвечивающих кровью исподах век, как на экранах, следы реального мира в виде эдаких негативов, которые затем сами трансформируются, все дальше уходя от породивших их позитивов, все больше абстрагируясь и постепенно исчезая. То есть ты видишь реальные следы реального мира, которые в твоих закрытых глазах начинают выглядеть абстракциями. И стараясь сделать все как можно более «похоже» — изображая реально увиденное и ничего не выдумывая, — ты получаешь картину, на вид вполне или совершенно абстрактную. Такой «реальный абстракционизм», с которым на самом деле близко знаком каждый, просто мало кто осознает это знакомство.
Так вот, осмелюсь утверждать, что это самый что ни на есть последовательный реализм. Настолько последовательный, что готов шагнуть за свои известные, опознанные пределы — выйти за формальные границы привычной «правды жизни», если в неизведанное ведет верность этой правде, ее инстинкт. Кстати, мне тогда почудилось, что Марк Ротко весь вышел из этого зрения-прозревания сквозь опущенные веки: иной раз невольно выходило похоже на него. Возникло сильное подозрение, что сумрачное свечение его гипнотических холстов-абстракций имеет в своей основе вполне реальный «божий свет», претворенный физикой остаточного зрения и художественным гением автора.
И тут всплывает тема «несостыковки» культуры и жизни. По принятой классификации Ротко — абстракционист, а, скажем, Дали — сюрреалист, сверхреалист в переводе на русский. А в реальности — «на самом деле», что называется, — Ротко, опять же осмелюсь утверждать, близок к реализму, а сюрреализм Дали и других по сути его антипод, поскольку возрос на почве психоанализа и, одержимый его откровениями, стал формой выражения не сознания, а подсознания. А сознанию, напротив, начисто отказал в доверии — то есть отказал в доверии осознанным чувствам, в том числе зрению, в том числе глазам как его органам. Иначе говоря, отказал зримой, «ощутимой» реальности в праве на существование — упразднил ее.
Фотореализм, возникший в 70-е годы прошлого века, скорее родственник «истинного» реализма, но отношения у них непростые. Для фотореализма реальностью является не окружающая жизнь, а ее фотка: она и отправная точка для художника, и конечный пункт прибытия — опосредованный такой реализм получается. Но, на мой взгляд, основное значение фотореализма в истории искусства в том, что он закрыл тему противостояния и противоборства фотографии и реалистической живописи.
Все ведь началось с того, что только появился на свет реализм — как осознанное и названное явление — и мир начала завоевывать фотография. Не исключено, кстати, что фотография и помогла реализму выкристаллизоваться, осознать себя и обозначить свое место в искусстве. Но так или иначе скоро пошли разговоры, что реализм обречен, приговор ему подписан: мол, кому он теперь нужен? Чего стоят его честность, достоверность, объективность, когда фотокамера заведомо честнее, объективнее по определению? Основная ведь масса художников, включая самых великих, многие века зарабатывала на жизнь заказными портретами, в которых сделать «похоже» было едва ли не главным, а кто сделает более похоже, чем объектив? Вот многовековой доходный промысел, а для многих главный источник существования и начал чахнуть на глазах. Да и пейзажи у фотографов ого-го получались, и архитектура. Словом, вопрос, как теперь выжить изобразительному искусству, чем заняться, действительно встал ребром и потребовал ответа.
Вот тогда искусство и пошло в отрыв от фотографии, а заодно от неискаженного, не измененного намеренно способа изображать мир — и в отрыв от «клиента» (это другая богатая тема — отдельная). Импрессионизм, пуантилизм, кубизм, абстракционизм, футуризм, сюрреализм, оп-арт, поп-арт, постмодернизм… С одной стороны, изобразительное искусство уходило все дальше и дальше от «правды жизни»: если импрессионизм, постимпрессионизм, пуантилизм были еще в известном смысле «развитием» реализма типа «Вот так надо смотреть на все согласно только что открытым законам физики света!» или «А я так вижу реальный мир» — то дальше он подвергся реконструкции (кубизм), игнорированию (футуризм, авангардизм), бойкоту (абстракционизм, сюрреализм), деконструкции (постмодернизм)…
С другой стороны — ай-ай-ай, как нехорошо! — живописцы начали все активнее использовать фотографию. До этого они в течение столетий пользовались услугами ее праматери — камеры-обскуры: тот же Вермеер вовсю пользовался, Гольбейн и многие другие, в том числе и великие, а с изобретением фотографии и по мере ее развития «брать натуру» стало несопоставимо проще и дальше становилось все проще и проще. Иначе говоря, соблазн оказался слишком велик. По фотографиям работал Поль Гоген и многие другие западные модернисты разных направлений, а уж наши соцреалисты — чуть ли не все подряд. А как иначе?
Искусство в тех формах, что сегодня доминируют, уже и называть-то изобразительным неловко и по существу неверно, и нынче используются слова «арт» или «совриск» (современное искусство).
Это Венецианов мог ставить своих крепостных крестьян в нужные ему неудобные позы и рисовать с натуры, пока они не хлопались в обморок от жары, не начинали корчиться от боли и судорог и т.п., а тут натурщики были доступны немногим, да и тех за трактор не посадишь. Да и не наберешь их на всякие массовые сцены колхозной жизни, праздничные шествия, народные гулянья и т.п. — и не срисуешь с натуры, когда все в движении, а фотографии «схватить» это — раз плюнуть: щелк — и готово. Да и вожди разве позволят мучить себя многочасовым позированием? В общем, почитай все пользовались: так или иначе, в той или иной мере, с той или другой целью — но не признавались в этом. «У них» — потому что все шло в концептуальных рамках ухода от фотографии в разного рода формализмы, а у нас — при том что царил культ ремесла, умения «сделать похоже» — срисовывание с фотки считалось профанацией и потому, что это умение имитировалось, и потому, что фотография не имела статуса «настоящего» искусства и ее использование выходило типа изменой. Помню, в художественной школе в моем классе одну девочку выгнали за то, что она срисовала праздничную демонстрацию с журнала «Пионер». Она вроде бы творчески подошла к делу: цвет шариков немного изменила, а именно — красных стало поменьше, а все одно не помогло.
На Западе, напротив, фотография котировалась очень высоко, активно теснила живопись на арт-рынке, и комплексы той все росли. В общем, всем живописцам было не с руки признаваться, что они используют фото; они всячески скрывали и маскировали это — а фотореализм избавил живопись от комплексов: вот, пожалуйста, беру я фотографию и р-раз — один в один ее изображаю. Типа я свободный человек в свободной стране — что хочу, то и делаю! И что вы мне сделаете? В общем, фотореализм вошел в моду, стыд прошел, скелеты вывалились из шкафов. Живопись сбросила оковы, апроприировала фотографию, сделала ее язык одним из собственных актуальных языков — языком нового извода реализма — и так по сути реабилитировала и реанимировала его. Получается так: в XIX веке реализм в живописи возник как флагман ее ухода в отрыв от косности, препятствующей развитию. Потом, теснимый фотографией, он сам стал анахронизмом, от которого художественный мейнстрим и не только побежал как черт от ладана, а после фотореализма бега вроде как закончились — непонятно стало, кому бегать, от кого и зачем. Правда, в здешней реальности — что советской, что постсоветской — комплексы в значительной мере сохранились в силу общей замшелости культурных представлений. В частности, в силу гипертрофии в сознании зрителя места и роли ремесла — точнее, примитивно и вульгарно понимаемого мастерства — в современном творческом процессе. Но это тоже отдельная история.
Так и вышло, что «середка» арта — то место, где искусство обитало многие века, — опустела и типа заросла бурьяном, а отказ в праве на существование именно реализму дополнительно обосновывается тем, что возможности визуального постижения и соответствующей интерпретации окружающего мира полностью исчерпаны — мол, «все картины уже написаны», все виды виданы и больше ловить тут нечего. В арт-мире ведь «инновативность» — уже давным-давно ключевое слово: современным искусством по определению является лишь то, что обитает «в точках роста», открывает новые возможности — формальные и технологические ресурсы, языки и все такое прочее. А у реализма, стало быть, таких возможностей, таких ресурсов нет и взяться им неоткуда — вот и пошел вон, ретроград хренов.
Но дело в том, что эта констатация сама устарела. Цифровые технологии (мобильные телефоны, интернет и т.д.) породили бурный рост визуального продукта и интенсивности обмена им, оглушительный количественный рост, что уже очевидно создало качественно новую ситуацию взрывной «визуализации» жизни. И это не говоря о возможностях обработки картинок в фотошопе, скажем, когда ничего не стоит сделать фотографию произведением импрессионистической живописи, пуантилизма, абстракционизма, офортом — да чем угодно; можно уходить с ней на любое расстояние от «реальности» и опять разными способами возвращаться к ней. Такие игры не только стимулируют живое восприятие окружающей действительности, открывают новые возможности соотнесения с ней, подсказывают художникам свежие идеи и формы высказывания на основе «смешанных техник», но и помогают снять «мыло» с глаз, в том числе увидеть совершенно по-новому, казалось, хорошо известное, привычное. То есть сегодняшний реализм — это уже не направление в живописи, а скорее эдакий политехнологичный, стереофоничный способ видеть, чувствовать, мыслить и выражаться в процессе соотнесения себя с окружающим миром, творческого освоения его.
Но ведь мир вокруг нас постоянно и стремительно меняется не только по этому вектору, и усилия отобразить эти разного рода перемены уже сами по себе чреваты инновативными результатами. А ведь эти усилия и есть главный, ключевой признак реалистического взгляда и подхода, неотторжимая суть которого — разговор именно со своим временем. Жизнь прошлым, эксплуатация на полном серьезе и пафосе разных «исторических», тем более архаических форм высказывания, восприятие мира через призмы разного рода неотрефлексированного ностальгирования — все это ну никак, ни разу не реализм. Равно как вообще «жизнеподобные» кич и салон, что озабочены не проблемами осмысления, прочувствования современного мира, а желанием угодить вкусу потенциального покупателя, как правило, культурно не ангажированного. В этом смысле они родня соцреализму, который кто-то определил как «направление в искусстве, описывающее жизнь и деятельность членов партии и правительства средствами, доступными их пониманию». Но не будем уходить далеко в сторону — я все это к тому, что сегодняшние борцы с реализмом норовят отнять у художника ровно вот это его право на живое, чуткое восприятие окружающего мира, которое им самим не дано. Норовят объявить все возможные на этом пути инновации заведомым отстоем, лузерством. Старательно списывают реализм в архив, а в реальности сами давно уже там.
Когда в 80-е я писал портрет советской эпохи «как она есть», ни один здешний «вед» совриска не воспринимал мою живопись сколько-нибудь одобрительно или хотя бы с интересом. Все признавали актуальными и превозносили исключительно концепт и соц-арт, которые оперировали теми символами, знаками, образами, какими «система» сама себя выражала (лозунги, плакаты, портреты вождей, наградная, военная символика), и тем, что уже давно было на культурной поверхности, — типа эстетики и этики коммунальной жизни. Меня же, наоборот, необоримо влекла периферия зрения и сознания: гипнотизировало то до предела затертое, проходное, что все вроде бы видят, но никто не замечает; манило непроявленное, «пустое», не артикулированное в живописи, никому ничего не говорящее и неинтересное. Именно в зоне зеро, чудилось мне, через самое будничное феномен советской реальности выражает себя наиболее полно, насыщенно, разнообразно, многозначно, «объективно» — просто неярко. Об этом и вел разговор с собой, своим временем и воображаемым зрителем. И только спустя чуть не четверть века до реального зрителя и «ведов» начало доходить, «что художник хотел сказать своими картинами».
Та же история и с уже упомянутым проектом «Очевидность», в котором я открыл, разработал и предъявил пространство реального, совершенно прежде художественно не освоенное и никак не осмысленное, — и эта радикальная инновация была встречена в лучшем случае издевательствами вроде: «Да, перед нами определенно мертвый художник. Но, по крайней мере, честный, поскольку, закрыв глаза, сам себя похоронил». И опять только сейчас начали догонять… Похоже, я настолько радикальный реалист, что обречен обгонять свое время. Так что есть серьезные основания полагать: и сегодня занимаюсь ровно этим.