Заснуло село потому что была полночь
Сочинение по тексту
(По В.А. Соллогубу*)
* Владимир Александрович Соллогуб (1813–1882) – русский писатель.
Любовь. Как просто и как трудно о ней писать. Наверное, с тех пор как человек осознал себя человеком, ни об одном из чувств он не думал так много, как о любви. И это вполне закономерно. Ведь любовь – это то, что определяет всю нашу жизнь. Без любви существование человечества немыслимо, поэтому обращение к данной теме писателей, художников, композиторов неслучайно. Трудно представить себе художника, который бы хоть раз не написал о любви.
Вот и В. А. Соллогуб вновь и вновь пытается разобраться в сложных взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Как возникает любовь? Может ли каждый по-настоящему испытать её, или это удел избранных?
Герои текста – провинциальная дама и светский офицер. Первая изнывает от уездной скуки и одиночества, а второй – от «холода общественной жизни». Но оба они солидарны в одном: жизнь без любви невозможна. Свою точку зрения автор вкладывает в уста героя: любовь – это чудо, и, чтобы оно совершилось, «нужно столько условий, столько счастливых случайностей». А по-настоящему могут любить только люди искренние, не испорченные духовно.
В этой связи как ни вспомнить повесть А. С. Пушкина «Капитанская дочка». Один из её героев, злодей Алексей Иванович Швабрин, всё-таки любил Машу Миронову. Да, он настоящий подлец, опорочил девушку в глазах Гринёва, держал взаперти, добиваясь любви, но ведь не назвал её имени на царских допросах!
Конечно, писать о любви непросто, но, несмотря на это, пока жив в человеке человек, он вновь и вновь будет обращаться к этой теме, потому что всё, что мы совершаем, мы совершаем ради любви.
Cтарый 4емодан
Cтарый 4емоданЛевитов А. И. Избранные произведения.
ТИПЫ И СЦЕНЫ СЕЛЬСКОЙ ЯРМАРКИ
Русь! Русь! Открыто, пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города: ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе?
Из «Мертвых душ».
Впрочем, я так только упомянул об уездном суде.
Из «Ревизора». (Слова городничего)
ГЛАВА I
28 августа 185* года большое село Дубовые Липы было еще не так торжественно, как торжественно оно было 29 августа того же года, затем что 28-го было только предпразднество Иоанна Предтечи, а 29-го самый праздник. Конечно, для человека постороннего, если он возьмет во внимание факты, случившиеся накануне праздника, и сравнит их с фактами, бывшими в самый праздник, торжественность этих двух дней будет совсем одинакова; но, смотря с точки зрения Македона Елистратича Нетроньвозжева, письмоводителя ду-бово-липовского станового пристава, выходит, что торжественность этих двух дней весьма, как он говорил, различествует. Македон Елистратич, как мне удалось подслушать, говорил:
— Нечего бога гневить! Накануне праздника, да и в самый праздник, мне таки перепадает; да дело не в том, что перепадает, а сколько и каким, так сказать, методом перепадает.— (Македон Елистратич, видите ли, из ученых был, в коробовских духовных училищах цензором шел и уже из семинарии был выгнан за велико-возрастие и душевредительное поведение, как значилось в его аттестате.) — Ты вот на что,— говорит,— внимание обрати: для нашего брата чиновника канун праздника — пустяки, и далеко на нем уехать никаким манерами нельзя. Тут хоть и погуливают, да с кругу-то,.—-говорит,— никто не спивается, а это главное! Берешь, а ушки на
18
макушке держишь. Смотришь, как бы не налететь на бестию какую-нибудь от исправника, вот как в прошлом году. Ведь и взял-то только рубль тридцать с какого-то прощелыжника-краснорядца. «Позвольте, говорит, Македон Елистратич, аршинчик сей в девство употре-бить-с!» А аршин-то всего три четверти с небольшим был. Ну, я сдуру-то, катай, говорю. А мне, как теперь оказывается, слупить-то с него, мошенника, следовало, да и вздуть-то оным аршином тоже бы не мешало. Служба-то тогда пошла бы сама собой, да и дружба-то сама собой. Нет, ведь снисходительность-то нас, начальников, губит. И какая же, я вам доложу-с, скотина этот краснорядец — хоть бы солянку какую ни на есть прикинул; а то сунул невидаль какую — рубль тридцать, да и пошел; а исправник и нагрянь. Прежде того, стало быть, единомыслие такое с краснорядцем подвел, чтобы моего станового поддеть,— в сердцах были. Ну что ж? И поддел ведь! Такую контрибуцию содрал с станового, что тот долго, бывало, как взглянет на красную шкатулку, которая у него в спальне стояла, так и давай на себе волосы рвать. Ну, а меня, известное дело, попался под руку фальшивый безмен (сотский с ярмарки принес), он и ну им меня, да так, признаться, бока-то вздул, что поневоле пришлось к коробовскому лекарю ехать. Так вот какой скверный случай вышел; а все оттого, что на предпразднество взял, да уж добро бы много взял, так и душа не болела бы, а то ведь за кроху какую-нибудь, за пустяки сущие (тут же ведь отдал я их в кочергинском трактире шарманке за песню), так и за них у начальника под безменом страдал. На самый праздник, прямо скажу, таких случаев не бывает, потому, значит, что и быть им никаким то есть способом нельзя. Православный народ всегда для праздника накуликается, и уж тут ему не до хитростей, не станет он в это время ближнему яму рыть, а все дела идут у него начистоту — с целованием дружным. И не только я, начальник, можно сказать, непосредственный, луплю со всех в это время, а десятский какой-нибудь — шишимора, гроша не стоит, так и тот едва успевает шапку с трынками домой относить. Право, как посмотришь, так смешно даже! Целуются, целуются сначала, так что у незнающего, пожалуй, душа в умиление придет, а потом, ни за што ни про што, и по ушам друг друга. А ты их разнимай да рассуживай! Так и лупи с правого и виноватого. Зачем, дескать, благочиние нарушаете, пред публикой бесчинствуете? Ну уж тут известное дело; виноватый кричит: «Возьми что хошь, только в холодную не сажай»; а правый: «Я те, говорит, Македон Алистратич, чем хошь отвечаю, засади только!» Тут с них обоих берешь, да обоих и сажаешь. Утром встанут, «мировую, говорят, хотим,— не дадим врагу радоваться», да и прошение об этом становому написать просят. Тут опять: за прошением них возьмешь, да за беспокойство возьмешь, да за то возьмешь, чтобы воротить нарочного, посланного будто бы к губернатору с рапортом об их смертоубийственной драке. А как станут прошение становому подавать, так тот еще им зубы начистит, чтоб после праздничной попойки во рту не воняло, да и сдерет с буянов в десять раз более того, что я содрал, потому что, первое Дело, я-то в стану цветик, а становой ягодка; а второе дело — проси-
19
тель что овца: сколько ни стриги, на нем все шерсть вырастет. Одно жаль: благодати такие не каждую неделю бывают, а то все бы как-нибудь на белом свете помаячился.
Так вот какое находил Македон Елистратич различие между днем предпразднества и самым праздником; но нам где же тягаться с Македоном Елистратичем? Он начальник — у него, видите ли, свой собственный взгляд на эти вещи, взгляд, соединяющий, так сказать, глубочайшее знание правил администрации с требованиями положительными. С нас, мелких людей, будет очень достаточно, если мы окинем случившееся во время праздника простым взглядом, расскажем с посильною верностью другим то, что видели сами, не рассуждая, почему было так, а не иначе; потому что Македон Елистратич, как начальник, может рассуждать, на то он и начальник; а нам, простым людям, уж не до рассуждений.
Заснуло село, потому что была полночь глухая. Ярким светом месяца освещены были и золотой крест деревянной церкви, и соломенные крыши бедных хижин, и дороги, и лес, и река, все тонуло в этом волшебном свете; избы села, раскинутые по скату длинной отлогой горы, осененные деревьями, усыпанные густой зеленой травою, которая была и на улице и на огородах, представляли наблюдателю, смотрящему с верху горы, ряд уступов, облитых месячным светом и убранных роскошною зеленью. В параллель с главною сельской улицей шел высокий земляной вал, видевший времена Годунова, результат его попечений о безопасности России, которым он хотел оградить ее от вторжения татар. Памятник былого, пощаженный временем, вал служит теперь источником разных рассказов, и часто блуждающие огоньки, появляясь на его вершинах, заставляют креститься суеверного мужика, которому в детстве старою бабкой сказано было, что это очи демона, стерегущего богатый клад, зарытый в старину каким-то разбойником.
В самом низу села широкая река пересекает этот вал, который на другом берегу начинается снова высокою земляною башней. Говорят, что башня эта была когда-то сторожевою и на ней зажигались вестовые огни, предостерегавшие поселян и собиравшие ратников на защиту. Прошло уже более десяти лет, как я не видал этой башни; но как живо помнится мне она, окаймленная молодым орешником и, как будто рукою человека, а не природой, обвитая плющом. Неизгладимы, должно быть, впечатления детства, затем что, мне кажется, я никогда не забуду, как, дитя еще, я любил проводить целые дни в кустах этой башни, и, сидя там, я уносился детскою мыслью к временам тяжелого испытания России, когда она страдала под вражеским игом. Молодое воображение рисовало мне это время, полное ратной деятельности, и я представлял себе набег хищников, страшную борьбу на заветном валу, крик победителей и последний стон воинов, умерших за славу и честь своей родины. А там, невдалеке, из лесу, мне слышались молитвы отшельников о победе, и виделось мне сквозь чащу дерев, как на монастырской стене мелькали золотые ризы и развевались святые хоругви. Теперь только столб с истертою надписью да несколько могильных камней говорят, что в этом месте
20
в былые времена стояла обитель. Чаща леса, почти непроходимая, окружает священное место.
Но вот над лесом взошло яркое солнце, и брызнуло оно на окрестности тем ярким, серебряным светом, который так отличен от золотого блеска луны. То был свет тайных видений, свет, при котором без отчета думаешь о чем-то долго и сладко; а это был веселый, ясный свет, призывавший к деятельности. Он сообщил какое-то радостное, смеющееся выражение до него задумчивому селу и его окрестностям, разбудил дремлющий лес с его неразумными жителями — и пошли и полетели они, кто на ветку душистой черемухи попить светлой росы, ярко блестевшей на солнце, а кто просто повитать над рекой да посмотреться в ее тихие прозрачные волны.
И вместе с рассветом мимо знакомой земляной башни, по большой дороге, проложенной в лесу, потянулись в село телеги с грузом и телеги пустые. Шумно стучали они, проезжая бревенчатый мост и распугивая встречное стадо. С сельской колокольни раздавался благовест, народ шел в церковь, телеги устанавливались на церковном выгоне, споря о выгодном месте, а из церкви далеко разносилось праздничное пенье.
ГЛАВА II
Было уже так около полудня, когда деревенский колокол тоненьким и веселым голоском заблаговестил к обедне. Народ толпами валил в церковь и, расходясь по ярмарке, увеличивал общую суматоху. Жар был нестерпимый, а над селом носилось густое облако пыли. Ни малейший ветер не охлаждал лиц, разрисованных потом и пылью. Деревья, обставляющие церковь, в полном смысле были напудрены пылью. Ни одна птица не осмеливалась даже и подумать о том, чтобы вылететь и посмотреть на ярмарку. Засела, должно быть, она в густые ветви лесных дубов, куда не может проникнуть ни малейший солнечный луч. А река так тихо, так лениво катилась, как лениво тащится по косогору почти издохлая кляча Ивана Зеленых. Ожидает, видите ли, его на ярмарке горе-невзгодье великое: строго-настрого приказал ему барин привезть к нему в Дубовые Липы оброк за целых две трети. Так вот теперь Иван на своей тележонке и думает великую думу, как бы попокорнее доложить осударь-Фоме Алексеичу, чтобы он маненечко пообождал с него, хоть бы, примерно, до рождественских заговен. И как об Иване можно было заключить, что он не истукан какой-нибудь, а живой’православный, по слезе только, которая катилась по загорелой, сохлой щеке его; так можно было сказать и про реку, что она не превратилась еще в прозрачный хрусталь, потому что кой-где. на ее неподвижной поверхности раздавались струйчатые круги, которые делала зубастая щука, гоняясь за жирным линем.
Наперекор такому оцепенению природы как постоянное народонаселение Дубовых Лип, так и приехавшие на ярмарку были исполнены самой суетливой деятельности. Помещичьи экипажи и крестьянские телеги, скатываясь с горы, с ужасным грохотом проезжали по мосту,
21
А тем людям, которые забывали, что Македон Елистратич, так сказать, Нептун в своей луже, он сам напоминал об этой несомненной истине, и напоминал, могу сказать, вразумительно. Вот, например, мещанин из уездного города, прожженная бестия, приехавший на ярмарку со всякой дрянью, видите, как он отвешивает сельской красавице на шесть гривен румян. Кажется бы, что тут удивительного? Ничего, а по мнению Македона Елистратича тут заключается многое. Как голодный ястреб бросается колом с поднебесья на одинокого цыпленка, так и Македон Елистратич бросился к подвижной лавчонке негодяя, откатал его своей страшной нагайкой и приказал как будто выросшим из-под земли сотским отвести в стан промахнувшегося шельмеца. Схватили раба божия сотские под руки, да эдак тычком да пинком его и подганивают. А он им на полдороге начал речь держать: «С барином,— говорит,— говорить хочу. Доложись»,— говорит. А сотский ему: «Ты,— говорит,— не толкуй, а то в морду дам; а если барину сказать что хошь, так все равно, примером, и мне объяви. Барину-де мы сами доложим»; а мещанин ему три целкача в зубы-то и пырнул; «Барину,— говорит,— отдай; а это вот на чай вам всем вместе», да мелочи гривен на семь, чай, было вынул из кармана и тоже им отдал. «Ну,— говорит,— квит, что ли?» А сотский как будто замялся, кашлянул как-то особенно, довольно долго и пристально рассматривал свою облезлую шапчонку и наконец проговорил: «То-то квит! Ты, брат, с нашим барином смотри не спорь. Хороший барин, он те, пожалуй, возьмет да в зубы-то вот так и съездит». И при этом сотский сжал кулачище и хотел было показать мещанину, как бы примерно барин мог его в зубы съездить; но мещанин благоразумно откачнулся, плюнул и пошел опять на ярмарку — самым наглядным образом показывать охотникам до наблюдений, как у нас на Руси добрые люди с пятака миллионы наживают, а сотский с подручниками отправился в выставку хватить малую толику за здоровье благодетельного мещанина.
Таким образом Македон Елистратич напомнил мазурику-мещанину, что его уважать должно, в противном случае он всегда найдет штучку, за которую надлежащим манером вздует нагайкой. А штука эта состояла в том, что к дну весов, на которых негоциант отвешивал мужикам разные произведения природы и искусства, снизу быта прилеплена гривна времен Великой Екатерины. Конечно, гривна, прилепленная снизу к чашечке весов, вещь малая есть, и Македон Елистратич очень легко мог бы ее не приметить; но толк в том, что хитрец мещанин, усовершенствовавший * таким образом весы, при приезде на ярмарку нисколько не озаботился визитом к Македону Елистратичу, чем в некотором роде показал неуместную гордость и амбицию, каковые качества Македон Елистратич очень не терпел в людях вообще, а в мещанах и мелких купцах, приезжающих на сельские ярмарки его стана, в особенности.
А между тем ярмарка разыгрывалась все более и более. Из парусинного шатра, приделанного к выставке, начали выходить разгоревшиеся, покрытые потом посетители. Лихо заломляли они на ухо поярковые шляпы и с каким-то особенно довольным выражением огляды-
26
Рассказ «Мещерская сторона»
Прочитав повесть К. Паустовского “Мещерская сторона” вы узнаете об интересных событиях, которые происходили с автором во время путешествия по родному краю. Мещерская сторона не отличается яркой и броской красотой, богата она только полями, лесами и реками. Но для того, кто здесь родился и вырос, эти места навсегда останутся в сердце.
Поможем улучшить оценки по школьной программе, подготовиться к контрольным и понять предмет!
Мещерская сторона
ОБЫКНОВЕННАЯ ЗЕМЛЯ
Что можно увидеть в Мещёрском крае? Цветущие или скошенные луга, сосновые боры, поемные и лесные озера, заросшие черной кугой, стога, пахнущие сухим и теплым сеном. Сено в стогах держит тепло всю зиму.
Мне приходилось ночевать в стогах в октябре, когда трава на рассвете покрывается инеем, как солью. Я вырывал в сене глубокую нору, залезал в нее и всю ночь спал в стогу, будто в запертой комнате. А над лугами шел холодный дождь и ветер налетал косыми ударами.
В Мещёрском крае можно увидеть сосновые боры, где так торжественно и тихо, что бубенчик-“болтун” заблудившейся коровы слышен далеко, почти за километр. Но такая тишина стоит в лесах только в безветренные дни. В ветер леса шумят великим океанским гулом и вершины сосен гнутся вслед пролетающим облакам.
В Мещёрском крае можно увидеть лесные озера с темной водой, обширные болота, покрытые ольхой и осиной, одинокие, обугленные от старости избы лесников, пески, можжевельник, вереск, косяки журавлей и знакомые нам под всеми широтами звезды.
Но увидеть и услышать так мало можно только в первые дни. Потом с каждым днем этот край делается все богаче, разнообразнее, милее сердцу. И, наконец, наступает время, когда каждая и на над заглохшей рекой кажется своей, очень знакомой, когда о ней можно рассказывать удивитель-ные истории.
ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО
Впервые я попал в Мещёрский край с севера, из Владимира.
За Гусем-Хрустальным, на тихой станции Тума, я пересел на поезд узкоколейки. Это был поезд времен Стефенсона. Паровоз, похожий на самовар, свистел детским фальцетом. У паровоза было обидное прозвище: “мерин”. Он и вправду был похож на старого мерина. На закруглениях он кряхтел и останавливался. Пассажиры выходили покурить. Лесное безмолвие стояло вокруг задыхавшегося “мерина”. Запах дикой гвоздики, нагретой солнцем, наполнял вагоны.
Станции завалены смолистыми бревнами и пахнут свежей порубкой и дикими лесными цветами.
На станции Пилево в вагон влез косматый дед. Он перекрестился в угол, где дребезжала круглая чугунная печка, вздохнул и пожаловался в пространство:
Дед вытащил измятую бумажку, сдул с нее махру и показал бабе-соседке.
– Манька, прочти,- сказала баба девчонке, тершейся носом об окно.
Манька обтянула платье на исцарапанных коленках, подобрала ноги и начала читать хриплым голосом:
– “Собчается, что в озере живут незнакомые птицы, громадного росту, полосатые, всего три; неизвестно, откуль залетели,- надо бы взять живьем для музею, а потому присылайте ловцов”.
Дед плюнул. Баба вытерла круглый рот концом платка и вздохнула. Паровоз испуганно посвистывал, леса гудели и справа и слева, бушуя, как озера. Хозяйничал западный ветер. Поезд с трудом прорывался через его сырые потоки и безнадежно опаздывал, отдуваясь на пустых полустанках.
– Вот оно существование наше,- повторил дед.- Летошний год гоняли меня в музею, сегодняшний год опять!
– Ребят по ем будут учить.
Об этой находке в “Исследованиях и материалах областного музея” сообщалось следующее:
“Скелет уходил в глубь трясины, не давая опоры для копачей. Пришлось раздеться и спуститься в трясину, что было крайне трудно из-за ледяной температуры родниковой воды. Огромные рога, как и череп, были целы, но крайне непрочны вследствие полнейшей мацерации (размачивания) костей. Кости разламывались прямо в руках, но по мере высыхания твердость костей восстанавливалась”.
Был найден скелет исполинского ископаемого ирландского оленя с размахом рогов в два с половиной метра.
С этой встречи с косматым дедом началось мое знакомство с Мещёрой. Потом я услышал много рассказов и о зубах мамонта, и о кладах, и о грибах величиной с человеческую голову. Но этот первый рассказ в поезде запомнился мне особенно резко.
СТАРИННАЯ КАРТА
С большим трудом я достал карту Мещёрского края. На ней была пометка: “Карта составлена по старинным съемкам, произведенным до 1870 года”. Карту эту мне пришлось исправлять самому. Изменились русла рек. Там, где на карте были болота, кое-где уже шумел молодой сосновый лес; на месте иных озер оказались трясины.
Но все же пользоваться этой картой было надежнее, чем заниматься расспросами местных жителей. С давних пор так уж повелось у нас на Руси, что никто столько не напутает, когда объясняет дорогу, как местный житель, особенно если он человек разговорчивый.
– А сколько километров?
– А кто его знает? Может, десять, а может, и все двадцать. Тут километры, милый, немереные.
Я пытался следовать этим советам, но всегда или горелых ив оказывалось несколько, или не было никакого приметного холмища, и я, махнув рукой на рассказы туземцев, полагался только на собственное чувство направления. Оно ночти никогда меня не обманывало.
Туземцы всегда объясняли дорогу со страстью, с неистовым увлечением.
Меня это вначале забавляло, но как-то мне самому пришлось объяснять дорогу на озеро Сегден поэту Симонову, и я поймал себя на том, что рассказывал ему о приметах этой запутанной дороги с такой же страстью, как и туземцы.
Каждый раз, когда объясняешь дорогу, будто снова проходишь по ней, по всем этим приволь-ным местам, по лесным проселкам, усеянным цветами бессмертника, и снова испытываешь легкость на душе. Эта легкость всегда приходит к нам, когда путь далек и нет на сердце забот.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРИМЕТАХ
Примет так много, что о них можно было бы написать целую книгу. В городах приметы нам не нужны. Огненную рябину заменяет эмалированная синяя табличка с названием улицы. Время узнается не по высоте солнца, не по положению созвездий и даже не по петушиным крикам, а по часам. Предсказания погоды передаются по радио. В городах большинство наших природных инстинктов погружается в спячку. Но стоит провести две-три ночи в лесу, и снова обостряется слух, зорче делается глаз, тоньше обоняние.
Приметы связаны со всем: с цветом неба, с росой и туманами, с криком птиц и яркостью звездного света.
Глядя на дым, можно определенно сказать, будет ли завтра дождь, ветер или снова, как сегодня, солнце подымется в глубокой тишине, в синих прохладных туманах. Безветрие и теплоту предсказывает и вечерняя роса. Она бывает такой обильной, что даже блестит ночью, отражая свет звезд. И чем обильнее роса, тем жарче будет завтрашний день.
Это всё очень несложные приметы. Но есть приметы сложные и точные. Иногда небо вдруг кажется очень высоким, а горизонт сжимается, кажется близким, до горизонта как будто не больше километра. Это признак будущей ясной погоды.
Иногда в безоблачный день вдруг перестает брать рыба. Реки и озера мертвеют, как будто из них навсегда ушла жизнь. Это верный признак близкого и длительного ненастья. Через день-дна солнце изойдет в багровой зловещей мгле, а к полудню черные облака почти коснутся земли, задует сырой ветер и польются томительные, нагоняющие сон обложные дожди.
ВОЗВРАЩЕНИЕ К КАРТЕ
Я вспомнил о приметах и отвлекся от карты Мещёрского края.
Рязанские земли хлебные, желтые от ржаных полей, кудрявые от яблоневых садов. Околицы рязанских деревень часто сливаются друг с другом, деревни разбросаны густо, и нет такого места, откуда бы не была видна на горизонте одна, а то и две-три еще уцелевшие колокольни. Вместо лесов по склонам логов шумят березовые рощи.
Но стоит переправиться на пароме через Оку, и за широкой полосой приокских лугов уже стоят темной стеной Мещёрские сосновые леса. Они идут к северу и востоку, в них синеют круглые озера. Эти леса скрывают в своей глубине громадные торфяные болота.
На западе Мещёрского края, на так называемой Боровой стороне, среди сосновых лесов лежат в мелколесье восемь боровых озер. К ним нет ни дорог, ни троп, и добраться до них можно только через лес по карте и компасу.
МШАРЫ
– От страху. Так тебя страхом и дерет по спине, так и дерет. Мы как на Поганое озеро наткнемся, так бяжим от него, бяжим до первого острова, там только и отдышимся.
Бабы нас раззадорили, и мы решили обязательно дойти до Поганого озера. По пути мы заночевали на Черном озере. Всю ночь шумел по палатке дождь. Вода тихо ворчала в корнях. В дожде, в непроглядном мраке выли волки.
Черное озеро было налито вровень с берегами. Казалось, стоит подуть ветру или усилиться дождю, и вода затопит мшары и нас вместе с палаткой и мы никогда не выйдем из этих низких, угрюмых пустошей.
Мы свернули палатку, взвалили на себя рюкзаки и пошли. Идти было трудно. Прошлым летом по мшарам прошел низовой пожар. Корпи берез и ольхи подгорели, деревья свалились, и мы каждую минуту должны были перелезать через большие завалы. Шли мы по кочкам, а между кочками, там, где кисла рыжая вода, торчали острые, как колья, корни берез. Их зовут в Мещёрском крае колками.
Мшары заросли сфагнумом, брусникой, гонобобелем, кукушкиным льном. Нога тонула в зеленых и серых мхах по самое колено.
С нами был писатель Гайдар. Он обошел весь “остров”. “Остров” был небольшой, со всех сторон его окружали мшары, только далеко на горизонте были видны еще два “острова”.
Гайдар закричал издали, засвистел. Мы нехотя встали, пошли к нему, и он показал нам на сырой земле, там, где “остров” переходил в мшары, громадные свежие следы лося. Лось, очевидно, шел большими скачками.
– Это его тропа на водопой.- сказал Гайдар.
Мы пошли по лосиному следу. У нас не было воды, хотелось пить. В ста шагах от “острова” следы привели нас к небольшому “окну” с чистой, холодной водой. Вода пахла йодоформом. Мы напились и вернулись обратно.
Гайдар пошел искать Поганое озеро. Оно лежало где-то рядом, но его, как и большинство озер во мшарах, было очень трудно найти. Озера окружены такими густыми зарослями и высокой травой, что можно пройти в нескольких шагах и не заметить воды.
Гайдар не взял компаса, сказал, что найдет обратную дорогу по солнцу, и ушел. Мы лежали на мху, слушали, как падают с веток старые сосновые шишки. Какой-то зверь глухо протрубил в дальних лесах.
Прошел второй час, третий. Небо над мшарами стало бесцветным; потом серая стена, похожая на дым, медленно наползла с востока. Низкие облака закрыли небо. Через несколько минут солнце исчезло. Только сухая мгла стлалась над мшарами.
Без компаса в такой мгле нельзя было найти дорогу. Мы вспомнили рассказы о том, как в бессолнечные дни люди кружили в мшарах на одном месте по нескольку суток.
Я влез на высокую сосну и стал кричать. Никто не отзывался. Потом очень далеко откликнулся чей-то голос. Я прислушался, и неприятный холод прошел по спине: в мшарах, как раз в той стороне, куда ушел Гайдар, уныло подвывали волки.
Что же делать? Ветер дул в ту сторону, куда ушел Гайдар. Можно было разжечь костер, дым потянуло бы в мшары, и Гайдар мог бы вернуться на “остров” по запаху дыма. Но этого нельзя было делать. Мы не условились об этом с Гайдаром. В болотах часто бывают пожары. Гайдар мог принять этот дым за приближение пожара и, вместо того чтобы идти к нам, начал бы уходить от нас, спасаясь от огня.
Спускались сумерки. Вороны летали над “островом” и каркали испуганно и зловеще.
Автомобиль явно приближался. Он гудел настойчиво, а через полчаса мы услышали треск в завалах, автомобиль крякнул в последний раз где-то совсем рядом, и из мшар вылез улыбающий-ся, мокрый, измученный Гайдар, а за ним и наш товарищ,- тот, что ушел с компасом.
До Поганого озера Гайдар не дошел. Ему встретилась одинокая сосна, он влез на нее и увидел вдали это озеро. Гайдар поглядел на него, выругался, слез и пошел обратно.
– Очень страшное озеро,- ответил он.- Ну его к черту!
Он рассказал, что даже издали видно, какая черная, будто смола, вода в Поганом озере. Редкие больные сосны стоят по берегам, наклонившись над водой, готовые упасть от первого же порыва ветра. Несколько сосен уже упало в воду. Вокруг озера, должно быть, непроходимые трясины.
На некоторых мшарах (на Красном болоте и на болоте Пильном) уже началась добыча торфа. Торф здесь старый, мощный, его хватит на сотни лет.
Вода в озере была черная. Со дна пузырями поднимался болотный газ.
Мы удили в этом озере окуней. Мы привязывали длинные лески к кустам багульника или к деревцам молодой ольхи, а сами сидели на поваленных соснах и курили, пока куст багульника не начинал рваться и шуметь или не сгибалось и трещало деревцо ольхи. Тогда мы лениво подыма-лись, тащили за леску и выволакивали на берег жирных черных окуней. Чтобы они не уснули, мы клали их в свои следы, в глубокие ямы, налитые водой, и окуни били в воде хвостами, плескались, но уйти никуда по могли.
В полдень над озером собралась гроза. Она росла на глазах. Маленькое грозовое облако превратилось в зловещую тучу, похожую на наковальню. Она стояла на месте и не хотела уходить.
Молнии хлестали в мшары рядом с нами, и на душе у нас было неважно.
Больше на Поганое озеро мы не ходили, но все же заслужили у баб славу людей отпетых, готовых на все.
– Вовсе отчаянные мужчины,- говорили они нараспев.- Ну такие отчаянные, такие отчаянные, прямо слов нету!
ЛЕСНЫЕ РЕКИ И КАНАЛЫ
Пра течет из озер северной Мещёры в Оку. Деревень по берегам очень мало. В старое время на Пре, в дремучих лесах, селились раскольники.
В городе Спас-Клепики, в верховьях Пры, работает старинная ватная фабрика. Она спускает в реку хлопковые очесы, и дно Пры около Спас-Клепиков покрыто толстым слоем слежавшейся черной ваты. Это, должно быть, единственная река в Советском Союзе с ватным дном.
Кроме рек, в Мещёрском крае много каналов.
Жилинский провёл в Мещёре множество каналов. Сейчас каналы эти заглохли и заросли болотными травами. В них гнездятся утки, живут ленивые лини и верткие вьюны.
Каналы эти очень живописны. Они уходят в глубь лесов. Заросли свисают над водой темными арками. Кажется, что каждый канал ведет в таинственные места. По каналам, особенно весною, можно пробираться в легком челне на десятки километров.
Тишина нарушается только звоном комаров и всплесками рыб.
На берегах этих рек в глубоких норах живут водяные крысы. Есть крысы, совершенно седые от старости.
Если тихо следить за норой, то можно увидеть, как крыса ловит рыбу. Она выползает из норы, ныряет очень глубоко и выплывает со страшным шумом. На широких водяных кругах качаются желтые кувшинки. Во рту крыса держит серебряную рыбу и плывет с ней к берегу. Когда рыба бывает больше крысы, борьба длится долго, и крыса вылезает на берег усталая, с красными от злости глазами.
Чтобы легче было плавать, водяные крысы отгрызают длинный стебель куги и плавают, держа его в зубах. Стебель куги полон воздушных ячеек. Он прекрасно держит на воде даже не такую тяжесть, как крыса.
ЛЕСА
По сухим сосновым борам идешь, как по глубокому дорогому ковру,- на километры земля покрыта сухим, мягким мхом. В просветах между соснами косыми срезами лежит солнечный свет. Стаи птиц со свистом и легким шумом разлетаются в стороны.
В ветер леса шумят. Гул проходит по вершинам сосен, как волны. Одинокий самолет, плывущий на головокружительной высоте, кажется миноносцем, наблюдаемым со дна моря.
Простым глазом видны мощные воздушные токи. Они подымаются от земли к небу. Облака тают, стоя на месте. Сухое дыхание лесов и запах можжевельника, должно быть, доносятся и до самолетов.
Кроме сосновых лесов, мачтовых и корабельных, есть леса еловые, березовые и редкие пятна широколиственных лип, вязов и дубов. В дубовых перелесках нет дорог. Они непроезжи и опасны из-за муравьев. В знойный день пройти через дубовую заросль почти невозможно: через минуту все тело, от пяток до головы, покроют рыжие злые муравьи с сильными челюстями. В дубовых зарослях бродят безобидные медведи-муравьятники. Они расковыривают старые пни и слизывают муравьиные яйца.
Леса в Мещёре разбойничьи, глухие. Нет большего отдыха и наслаждения, чем идти весь день по этим лесам, по незнакомым дорогам к какому-нибудь дальнему озеру.
А вечером блеснет наконец озеро, как черное, косо поставленное зеркало. Ночь уже стоит над ним и смотрит в его темную воду,- ночь, полная звезд. На западе еще тлеет заря, в зарослях волчьих ягод кричит выпь, и на мшарах бормочут и козятся журавли, обеспокоенные дымом костра.
В необыкновенной, никогда не слыханной тишине зарождается рассвет. Небо на востоке зеленеет. Голубым хрусталем загорается на заре Венера. Это лучшее время суток. Еще всё спит. Спит вода, спят кувшинки, спят, уткнувшись носами в коряги, рыбы, спят птицы, и только совы летают около костра медленно и бесшумно, как комья белого пуха.
Однажды мы ночевали на Черном озере, в высоких зарослях, около большой кучи старого хвороста.
Я ударил веслом по воде. Рыба в ответ со страшной силой хлестнула хвостом и снова прошла под самой лодкой. Мы бросили удить и начали грести к берегу, к своему биваку. Рыба все время шла рядом с лодкой.
Мы въехали в прибрежные заросли кувшинок и готовились пристать, но в это время с берега раздалось визгливое тявканье и дрожащий, хватающий за сердце вой. Там, где мы спускали лодку, на берегу, на примятой траве стояла, поджав хвост, волчица с тремя волчатами и выла, подняв морду к небу. Она выла долго и скучно; волчата визжали и прятались за мать. Черная рыба снова прошла у самого борта и зацепила пером за весло.
Я бросил в волчицу тяжелым свинцовым грузилом. Она отскочила и рысцой побежала от берега. И мы увидели, как она пролезла вместе с волчатами в круглую нору в куче хвороста невдалеке от нашей палатки.
Мы высадились, подняли шум, выгнали волчицу из хвороста и перенесли бивак на другое место.
Черное озеро названо так по цвету воды. Вода в нем черная и прозрачная.
В Мещёре почти у всех озер вода разного цвета. Больше всего озер с черной водой. В иных озерах (например, в Черненьком) вода напоминает блестящую тушь. Трудно, не видя, представить себе этот насыщенный, густой цвет. И вместе с тем вода в этом озере, так же как и в Черном, совершенно прозрачная.
Этот цвет особенно хорош осенью, когда на черную воду слетают желтые и красные листья берез и осин. Они устилают воду так густо, что челн шуршит по листве и оставляет за собой блестящую черную дорогу.
Я упомянул о Мещёрских челнах. Они похожи на полинезийские пироги. Они выдолблены из одного куска дерева. Только на носу и на корме они склепаны коваными гвоздями с большими шляпками.
Челн очень узок, легок, поворотлив, на нем можно пройти по самым мелким протокам.
ЛУГА
Между лесами и Окой тянутся широким поясом заливные луга.
В сумерки луга похожи на море. Как в море, садится солнце в травы, и маяками горят сигналь-ные огни на берегу Оки. Так же как в море, над лугами дуют свежие ветры, и высокое небо опрокинулось бледной зеленеющей чашей.
В лугах тянется на много километров старое русло Оки. Его зовут Прорвой.
Это заглохшая, глубокая и неподвижная река с крутыми берегами. Берега заросли высокими, старыми, в три обхвата, осокорями, столетними ивами, шиповником, зонтичными травами и ежевикой.
Один плес на этой реке мы назвали “Фантастической Прорвой”, потому что нигде и никто из нас не видел таких огромных, в два человеческих роста, репейников, голубых колючек, такой высокой медуницы и конского щавеля и таких исполинских грибов-дождевиков, как на этом плесе.
Густота трав в иных местах на Прорве такая, что с лодки нельзя высадиться на берег,- травы стоят непроходимой упругой стеной. Они отталкивают человека. Травы перевиты предательскими петлями ежевики, сотнями опасных и колких силков.
По утрам, когда нельзя пройти по траве и десяти шагов, чтобы не промокнуть до нитки от росы, воздух на Прорве пахнет горьковатой ивовой корой, травянистой свежестью, осокой. Он густ, прохладен и целителен.
Каждую осень я провожу на Прорве в палатке по многу суток. Чтобы получить отдаленное представление о том, что такое Прорва, следует описать хотя бы один прорвинский день. На Прорву я приезжаю на лодке. Со мной палатка, топор, фонарь, рюкзак с продуктами, саперная лопатка, немного посуды, табак, спички и рыболовные принадлежности: удочки, донки, переметы, жерлицы и, самое главное, банка с червяками-подлистниками. Их и собираю в старом саду под кучами палых листьев.
Там я разбиваю палатку. Но прежде всего я таскаю сено. Да, сознаюсь, я таскаю сено из ближайшего стога, по таскаю очень ловко, так, что даже самый опытный глаз старика колхозника не заметит в стогу никакого изъяна. Сено я подкладываю под брезентовый пол палатки. Потом, когда я уезжаю, я отношу его обратно.
Палатку надо натягивать так, чтобы она гудела, как барабан. Потом ее надо окопать, чтобы во время дождя вода стекала в канавы по бокам палатки и не подмочила пол.
Шатры черных ив нависают над головой. Глядя на них, начинаешь понимать значение старых слов. Очевидно, такие шатры в прежние времена назывались “сенью”. Под сенью ив.
С каждым часом ночь холодеет. К рассвету воздух уже обжигает лицо легким морозом, полотнища палатки, покрытые толстым слоем хрустящего инея, чуть-чуть провисают, и трава седеет от первого утренника.
Пора вставать. На востоке уже наливается тихим светом заря, уже видны на небе огромные очертания ив, уже меркнут звезды. Я спускаюсь к реке, моюсь с лодки. Вода теплая, она кажется даже слегка подогретой.
Восходит солнце. Иней тает. Прибрежные пески делаются тёмными от росы.
Я кипячу крепкий чай в жестяном закопченном чайнике. Твердая копоть похожа на эмаль. В чайнике плавают перегоревшие в костре ивовые листья.
К этим дням, проведенным на Прорве, целиком относятся слова Аксакова:
“На зеленом цветущем берегу, над темной глубью реки или озера, в тени кустов, под шатром исполинского осокоря или кудрявой ольхи, тихо трепещущей своими листьями в светлом зеркале воды, улягутся мнимые страсти, утихнут мнимые бури, рассыплются самолюбивые мечты, разлетятся несбыточные надежды. Природа вступит в вечные права свои. Вместе с благовонным, свободным, освежительным воздухом вдохнете вы в себя безмятежность мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе”.
НЕБОЛЬШОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ТЕМЫ
С Прорвой связано много всяких рыболовных происшествий. Об одном из них я расскажу.
Великое племя рыболовов, обитавших в селе Солотче, около Прорвы, было взволновано. В Солотчу приехал из Москвы высокий старик с длинными серебряными зубами. Он тоже ловил рыбу.
Мы презирали спиннинг. Мы со злорадством следили за стариком, когда он терпеливо бродил по берегам луговых озер и, размахивая спиннингом, как кнутом, неизменно выволакивал из воды пустую блесну.
А тут же рядом Ленька, сын сапожника, таскал рыбу не на английскую леску, стоящую сто рублей, а на обыкновенную веревку. Старик вздыхал и жаловался:
– Жестокая несправедливость судьбы!
Итак, старику не везло. За один день он обрывал о коряги не меньше десяти дорогих блесен, ходил весь в крови и волдырях от комаров, но не сдавался.
Один раз мы взяли его с собой на озеро Сегден.
Всю ночь старик дремал у костра стоя, как лошадь: сесть на сырую землю он боялся. На рассвете я зажарил яичницу с салом. Сонный старик хотел перешагнуть через костер, чтобы достать хлеб из сумки, споткнулся и наступил огромной ступней на яичницу.
Он выдернул ногу, вымазанную желтком, тряхнул ею в воздухе и ударил по кувшину с молоком. Кувшин треснул и рассыпался на мелкие части. И прекрасное топленое молоко с легким шорохом всосалось у нас на глазах в мокрую землю.
Потом он пошел к озеру, опустил ногу в холодную воду и долго болтал ею, чтобы смыть с ботинка яичницу. Две минуты мы не могли выговорить ни слова, а потом хохотали в кустах до самого полдня.
Всем известно, что раз рыболову не везет, то рано или поздно с ним случится такая хорошая неудача, что о ней будут рассказывать по деревне не меньше десяти лет. Наконец такая неудача случилась.
Мы пошли со стариком на Прорву. Луга еще не были скошены. Ромашка величиной с ладонь хлестала по ногам.
Старик шел и, спотыкаясь о травы, повторял:
– Какой аромат, граждане! Какой упоительный аромат!
Над Прорвой стояло безветрие. Даже листья ив не шевелились и не показывали серебристую изнанку, как это бывает и при легком ветре. В нагретых травах “жундели” шмели.
Я сидел на разбитом плоту, курил и следил за перяным поплавком. Я терпеливо ждал, когда поплавок вздрогнет и пойдет в зеленую речную глубину. Старик ходил по песчаному берегу со спиннингом. Я слышал из-за кустов его вздохи и возгласы:
– Какое дивное, очаровательное утро!
Потом я услышал за кустами кряканье, топот, сопенье и звуки, очень похожие на мычание коровы с завязанным ртом. Что-то тяжелое шлепнулось в воду, и старик закричал тонким голосом:
– Боже мой, какая красота!
Я соскочил с плота, по пояс в воде добрался до берега и подбежал к старику. Он стоял за кустами у самой воды, а на песке перед ним тяжело дышала старая щука. На первый взгляд, в ней было не меньше пуда.
Но старик зашипел на меня и дрожащими руками вынул из кармана пенсне. Он надел его, нагнулся над щукой и начал ее рассматривать с таким восторгом, с каким знатоки любуются редкой картиной в музее.
Щука не сводила со старика злых прищуренных глаз.
Тогда и случилась та неудача, о которой до сих пор говорят по деревне.
Щука примерилась, мигнула глазом и со всего размаху ударила старика хвостом по щеке. Над сонной водой раздался оглушительный треск оплеухи. Пенсне полетело в реку. Щука подскочила и тяжело шлепнулась в воду.
В стороне приплясывал Ленька и кричал нахальным голосом :
– Ага! Получили! Не ловите, не ловите, не ловите, когда не умеете!
В тот же день старик смотал свои спиннинги и уехал в Москву. И никто больше не нарушал тишину протоков и рек, не обрывал блесной холодные речные лилии и не восторгался вслух тем, чем лучше всего восторгаться без слов.
ЕЩЕ О ЛУГАХ
В лугах очень много озер. Названия у них странные и разнообразные: Тишь, Бык, Хотец, Промоина, Канава, Старица, Музга, Бобровка, Селянское озеро и, наконец, Лангобардское.
В Музге глубина доходит до двадцати метров. На берегах Музги во время осеннего перелета отдыхают журавлиные стаи. Селянское озеро все заросло черной кугой. В ней гнездятся сотни уток.
Разнообразие трав в лугах неслыханное. Нескошенные луга так душисты, что с непривычки туманится и тяжелеет голова. На километры тянутся густые, высокие заросли ромашки, цикория, клевера, дикого укропа, гвоздики, мать-и-мачехи, одуванчиков, генцианы, подорожника, колоко-льчиков, лютиков и десятков других цветущих трав. В травах к покосу созревает луговая клубника.
СТАРИКИ
Знакомство с этими стариками начинается обыкновенно во время грозы или дождя, когда приходится отсиживаться в шалашах, пока гроза не свалится за Оку или в леса и над лугами не опрокинется радуга.
Больше всего старики любят поговорить о вещах необыкновенных: о новом Московском море, “водяных еропланах” (глиссерах) на Оке, французской пище (“из лягушек уху варят и хлебают серебряными ложками”), барсучьих бегах и колхознике из-под Пронска, который, говорят, заработал столько трудодней, что купил на них автомобиль с музыкой.
Чаще всего я встречался с ворчливым дедом-корзинщиком. Жил он в шалаше на Музге. Звали его Степаном, а прозвище у него было “Борода на жердях”.
Дед был худой, тонконогий, как старая лошадь. Говорил он невнятно, борода лезла в рот; ветер ворошил у деда мохнатое лицо.
Как-то я заночевал в шалаше у Степана. Пришел я поздно. Были серые теплые сумерки, перепадал нерешительный дождь. Он шумел по кустам, стихал, потом снова начинал шуметь, как будто играл с нами в прятки.
У костра сидела девочка лет двенадцати, светлоглазая, тихая, испуганная. Говорила она только шепотом.
Степан вытащил из кармана желтый огурец и дал девочке:
Девочка взяла огурец, кивнула головой, но есть не стала.
Дед поставил на огонь котелок, начал варить похлебку.
– Вот, милые вы мои,- сказал дед, закуривая,- бродите вы, как нанятые, по лугам, по озерам, а того нету у вас в понятии, что были все эти луга, и озера, и леса монастырские. От самой Оки до Пры, почитай, на сто верст, весь лес был монашеский. А теперь народный, теперь тот лес трудовой.
– Ходил и я по церквам, был грех,- пробормотал смущенно дед.- Да что толку-то! Лапти даром уродовал.
Дед помолчал, накрошил в похлебку черного хлеба.
Дед снял похлебку с огня и полез в шалаш за ложками.
– Жить бы нам и жить, Егорыч,- сказал он из шалаша.- Родились мы чуть-чуть рановато. Не угадали.
Девочка смотрела в огонь светлыми, блестящими глазами и думала о чем-то о своем.
РОДИНА ТАЛАНТОВ
На краю Мещёрских лесов, недалеко от Рязани, лежит село Солотча. Солотча прославлена своим климатом, дюнами, реками и сосновыми борами. В Солотче есть электричество.
Крестьянские кони, согнанные в ночное на луга, дико смотрят на белые звезды электрических фонарей, повисшие в далеком лесу, и всхрапывают от страха.
За стеной избы по ночам шумел соседский сад. В саду стоял дом в два этажа, обнесенный глухим забором. Я забрел в этот дом в поисках комнаты. Со мной говорила красивая седая стару-ха. Она строго посмотрела на меня синими глазами и комнату сдать отказалась. За ее плечом я разглядел стены, увешанные картинами.
На следующий год я поселился у Пожалостиных. Я снял у них старую баню в саду. Сад был заглохший, весь в сирени, в одичалом шиповнике, в яблонях и кленах, покрытых лишаями.
– Ежели тебе еще сметана потребуется,- сказала она ласково,- так ты приходи ко мне, у меня есть. Спросишь у церкви, где живет Татьяна Есенина. Тебе всякий покажет.
– Есенин Сергей не твой родственник?
– Племянничек мой,- вздохнула бабка и вытерла рот концом платка.- Был он поет хороший, только больно чудной. Так ежели сметанка потребуется, ты заходи ко мне, милый.
– Если окажется ценной,- сказал он мне,- подарю кому-нибудь из наших лучших скрипачей.
Второй сын, Ваня,- учитель ботаники и зоологии в большом лесном селе, за сто километров от родного озера. Во время отпуска он помотает матери по хозяйству, а в свободное время бродит по лесам или по озеру по пояс в воде, ищет какие то редкие водоросли. Их он обещал показать своим ученикам, шустрым и страшно любопытным.
Ваня человек застенчивый. От отца к нему перешли незлобивость, расположение к людям, любовь к душевным разговорам.
Два года назад на озеро приехал из Москвы художник. Он взял Васю себе в помощники. Вася перевозил художника на челне на другой берег озера, менял ему воду для красок (художник рисо-вал французскими акварельными красками Лефранка), подавал из коробки свинцовые тюбики.
Однажды художника с Васей застигла на берегу гроза. Я помню ее. Это была не гроза, а стремительный, предательский ураган. Пыль, розовая от блеска молний, неслась по земле. Леса шумели так, будто океаны прорвали плотины и затапливают Мещёру. Гром встряхивал землю.
Художник с Васей едва добрались до дому. В избе художник обнаружил пропажу жестяной коробки с акварелью. Краски были потеряны, великолепные краски Лефранка! Художник искал их несколько дней, по не нашел и вскоре уехал в Москву.
Через два месяца в Москве художник получил письмо, написанное большими корявыми буквами.
МОЙ ДОМ
Вечером коты осторожно перелезают через частокол и собираются под куканом. Они подыма-ются на задние лапы, а передними делают стремительные и ловкие взмахи, стараясь зацепить кукан. Издали кажется, что коты играют в волейбол. Потом какой-нибудь наглый кот подпрыгива-ет, вцепляется в кукан мертвой хваткой, висит на нем, качается и старается оторвать рыбу. Остальные коты бьют от досады друг друга по усатым мордам. Кончается это тем, что я выхожу с фонарем из бани. Коты, застигнутые врасплох, бросаются к частоколу, но не успевают перелезть через него, а протискиваются между кольями и застревают. Тогда они прижимают уши, закрывают глаза и начинают отчаянно кричать, прося пощады.
Осенью весь дом засыпан листьями, и в двух маленьких комнатках становится светло, как в облетающем саду.
Трещат печи, пахнет яблоками, чисто вымытыми полами. Синицы сидят на ветках, пересыпа-ют в горле стеклянные шарики, звенят, трещат и смотрят на подоконник, где лежит ломоть черного хлеба.
В доме я ночую редко. Большинство ночей я провожу на озерах, а когда остаюсь дома, то ночую в старой беседке в глубине сада. Она заросла диким виноградом. По утрам солнце бьет в нее сквозь пурпурную, лиловую, зеленую и лимонную листву, и мне всегда кажется, что я просыпаюсь внутри зажженной елки. Воробьи с удивлением заглядывают в беседку. Их смертельно занимают часы. Они тикают на врытом в землю круглом столе. Воробьи подбираются к ним, слушают тиканье то одним, то другим ухом и потом сильно клюют часы в циферблат.
Особенно хорошо в беседке в тихие осенние ночи, когда в саду шумит вполголоса неторопливый отвесный дождь.
Прохладный воздух едва качает язычок свечи. Угловатые тени от виноградных листьев лежат на потолке беседки. Ночная бабочка, похожая на комок серого шелка-сырца, садится на раскры-тую книгу и оставляет на странице тончайшую блестящую пыль.
Я иду в пустую баню, кипячу чай. На печке заводит свою песню сверчок. Он поет очень громко и не обращает внимания ни на мои шаги, ни на звон чашек.
Светает. Я беру весла и иду к реке. Цепной пес Дивный спит у калитки. Он бьет хвостом по земле, но не подымает головы. Дивный давно привык к моим уходам на рассвете. Он только зевает мне вслед и шумно вздыхает.
Я отплываю в тумане. Восток розовеет. Уже не доносится запах дыма сельских печей. Остается только безмолвие воды, зарослей, вековых ив.
БЕСКОРЫСТИЕ
Можно еще много писать о Мещёрском крае. Можно написать, что этот край очень богат лесами и торфом, сеном и картофелем, молоком и ягодами. Но я нарочно не пишу об этом. Неужели мы должны любить свою землю только за то, что она богата, что она дает обильные урожаи и природные ее силы можно использовать для нашего благосостояния!
Не только за это мы любим родные места. Мы любим их еще за то, что, даже небогатые, они для нас прекрасны. Я люблю Мещёрский край за то, что он прекрасен, хотя вся прелесть его раскрывается не сразу, а очень медленно, постепенно.
Оцените, пожалуйста, это произведение.
Помогите другим читателям найти лучшие рассказы.